Через день его физиономия опять красовалась на почетном месте. А в тот же вечер снова пропала. Конечно, в пятый раз идти не следовало. Можно было предположить, что застукают. Но нас одолел азарт. Самое обидное, когда по моему поводу собрали собрание и строгие деканатские работники вкупе с нашими комсомольцами стали допрашивать меня с пристрастием, зачем я это делал, мне и сказать было нечего. Не мог же я вываливать перед всеми чужое грязное белье!

Решение было крутое: исключить из университета за аморальное поведение — меня, разумеется, не Кошкодамова же! Вот тут и встал Северин, заявил: исключать — так обоих, вместе ведь снимали…

— Черт с ней, с адвокатурой, — бесшабашно сказал Стас, когда мы получали в канцелярии свои документы. Но я-то догадывался, чего это ему стоило…

Все это было и быльем поросло. Чего меня, действительно, на мемуары потянуло?

— Слушай, — вдруг вспомнил я по несложной ассоциации — от Кошкодамова к несбывшимся мечтам и дальше к нашему сегодняшнему милицейскому бытию: — а как же твоя пианисточка?

Северин усмехнулся.

— Я к ней Комковского послал. С заданием отдать ей один билет, чего-нибудь наврать, извиниться и выяснить все координаты. У него жена и. детишек двое. Авось не отобьет.

Ольга Троепольская была корреспондентом отдела писем газеты, как определил ее Северин, «для старых и малых».

Была — поразительное слово! Например, была корреспондентом, а стала редактором. Вышла замуж, ушла на пенсию, да мало ли, что еще! Ольга Троепольская отныне просто «была». Она вся в прошлом, и никакого будущего у нее нет. Я думал об этом, когда вместе с ее двумя притихшими подругами мы поднимались из прохладного и мрачного подвала на залитый солнцем больничный двор.

Впрочем, не совсем так. Теперь в официальных бумагах она будет именоваться «потерпевшая» — до тех пор пока мы совместными усилиями не вернем этому бывшему причастию, перескочившему в разряд существительных, его первоначальное значение: «потерпевшая от…» Попросту говоря, не найдем убийцу.

С шиком подкатил не обремененный, по-видимому, философскими размышлениями Северин. Выскочил, в меру ослепительно (сообразно обстановке) улыбнулся дамам, представился, галантно распахнул дверцу. И, только тронувшись, сказал вполне императивно:

— Если не возражаете, мы сейчас поедем к вам в гости. Там и поговорим.

— Про Оленьку? — спросила одна из дам, невысокая толстая блондинка лет двадцати восьми с маленьким красным ртом и очаровательной родинкой на переносице. Как она ни сдвигала брови, как ни морщилась, а все-таки не удержалась: хлюпнула носом, полезла в сумочку за платком. Глаза ее стали похожи на две маслинки баночного посола.

— Ну не про нас же с тобой, — грубовато, довольно низким голосом ответила ей вторая, сорокалетняя, являвшая полную противоположность первой: худая, даже, на мой вкус, чересчур, гибкая, плоская лицом, половину которого занимали очки с выпуклыми линзами. Черные прямые волосы падали ей на плечи и за спину, делая похожей на индианку. — Кончай рыдать, Лариса, успеешь еще.

Потом она довольно бесцеремонно тронула Северина за плечо и скомандовала:

— Остановитесь-ка у автомата, надо в редакцию позвонить, заказать вам пропуска.

— А так не пропустят? — поинтересовался я, показывая ей наше удостоверение.

— Нет, — усмехнулась она одними губами. — Были уже прецеденты.

Северин пожал плечами и остановился у тротуара, но он, наверное, не был бы Севериным, если бы не спросил между прочим:

— Пожарникам тоже приходится заказывать пропуска?

— Разумеется.

— А во время пожара?

Но она уже хлопнула дверцей.

Отдел писем представлял довольно сложное в геометрическом отношении помещение. Большую комнату делили пополам стеллажи, состоявшие из множества ящичков, где, видимо, хранились письма. В стеллажах имелся проход, заглянув в который, можно было увидеть следующий ряд ящичков, установленных перпендикулярно первому ряду, тоже со своим проходом. И так далее.

— Крысу сюда запускать не пробовали? — поинтересовался Северин.

— Там, в глубине, было Оленькино место, — трепетно сказала толстушка Лариса, у которой оказалась презабавная фамилия: Пырсикова. Мы прошли через лабиринт, окончившийся окном. У заставленного цветочными горшками подоконника стоял стол с пишущей машинкой, по столу были разбросаны какие-то листки, бумажки с записями, истрепанный блокнот, перекидной календарь, все еще живущий вчерашним днем, и пепельница, полная окурков.

— Господи, — выдохнула Пырсикова, — как будто только что ушла!..