На перекидном календаре было крупными печатными буквами написано: «Шура!!!» Я глазами показал на него Северину. Он кивнул, что видит, но сначала взял со стола блокнот, принялся его листать. Потом предложил:

— Может, вы пойдете в комнату побеседуете, а я пока тут, а? Осмотрюсь, вдруг чего? Не возражаете?

Мы не возражали. Особенно Пырсикова, готовая, кажется, вот-вот снова разрыдаться.

— Чаю хотите? — спросила меня индианка, которую звали вполне прозаично по-русски — Наташа Петрова. Она выложила на стол две коробки с пирожными. — Давайте есть, а то засохнет. Что ж добру пропадать… У Пьфсиковой опять глаза стали мокрые.

— Вчера… покупали… Ждали до вечера… Так и не пришла!..

Я почувствовал, что сейчас скажу какую-нибудь банальность. И сказал:

— Не надо плакать. Слезами горю не поможешь. Помогите нам лучше разобраться, что случилось.

— Спрашивайте, — решительно сказала своим низким голосом Петрова. И прикрикнула на Пырсикову: — А ты иди умойся!

— Когда вы последний раз видели Ольгу? — спросил я.

— Погодите, дайте вспомнить, — сощурилась Петрова в потолок, что-то прикидывая. — Значит, так. В пятницу она заскочила в контору всего на полчаса, ближе к вечеру…

— У вас что, так свободно с посещением? — удивился я.

— Наверное, также, как у вас, — хмыкнула она. — Станет жуликов меньше, если вы будете целый день торчать в кабинете? Журналиста ноги кормят. А в отделе постоянно должен находиться только дежурный.

— И все? Больше она не появлялась?

— Появлялась, но уже в субботу.

— В выходной?

— Да. Видите ли, суббота у нас… Как бы поточнее объяснить? Полувыходной, вот. В воскресенье-то газета выходит! Но накануне в редакции обычно бывают только те, кто имеет отношение к завтрашнему номеру. Дежурят или материал у них идет. Я как раз дежурила.

— А у нее, стало быть, шел материал?

— Нет. Ничего у нее не шло. Но она явилась часов около десяти вечера, я даже не знаю, зачем. Забежала на минуту к себе, в свой закуток, потом пошла к нам, в дежурную бригаду, мы покурили, поболтали о том о сем. Про то, как будем справлять ее день рождения, не поехать ли в воскресенье купаться в Серебряный бор и так далее.

— И что она ответила насчет купания? — насторожился я, услышав слово «воскресенье». В этот день и произошло убийство!

— Ничего определенного, — пожала плечами Петрова. — Сказала, что не может, что у нее какие-то дела. Какие — понятия не имею, — добавила она, предупреждая мой вопрос.

— А кто может иметь понятие? Она снова пожала плечами.

— Пырсикова — нет, мы с ней вчера уже раз сто это обсуждали. Чиж — то же самое.

— Чиж?

— Наш заведующий отделом. Его сегодня не будет, а завтра можете с ним поговорить.

— Ну, хорошо, — сказал я, доставая записную книжку. — Давайте по порядку. Каких ее родственников и знакомых вы знаете?

— Родственников точно никаких, — ответила Петрова. — У нее, по-моему, в Москве никого и нет.

— А где есть?

— Она сама из Свердловска. Я по ее рассказам поняла, что после смерти матери ей там все так обрыдло, что она сменяла квартиру на комнату в Москве и переехала сюда. Училась на вечернем в университете и работала. Работ пять сменила: жизнь узнавала. На стройке была, медсестрой, няней в детдоме. Последний раз, кажется, секретарем в суде. Ну, это все, наверное, в личном деле есть. Потом закончила институт и пришла к нам.

Вернулась Пырсикова, успевшая привести себя в порядок и даже вроде бы подкраситься.

— Лора, товарищ интересуется знакомыми Ольги. Пырсикова беспомощно посмотрела на Петрову, на меня и страдальчески наморщила лобик.

— Знакомыми? У нее миллион был всяких знакомых. Все время кто-то ей звонил, она кому-то звонила. Но… но мы не прислушивались.

— Во-во, — иронически поддержала Петрова, — не прислушивались. Все мы друг к другу не прислушиваемся — жизнь такая. А кинешься — ничего толком не знаем про человека, с которым два года проработали. Тьфу!

— Ну почему ничего, Тата? — с неожиданной горячностью стала ей вдруг возражать Пырсикова. — Почему ничего? Оленька была удивительно отзывчивый человек, никогда ни в чем не откажет, всегда, если надо, поможет, дежурством поменяется, последний трояк отдаст! Она… она была очень добрая, наша Оленька… — Мне показалось, что толстушка снова сейчас заплачет, но ей удалось сдержаться.

— Вот недавно говорит: если, говорит, разбогатею, всем нам троим куплю сапоги на «манной каше». И ведь купила бы, не сомневайтесь!