Однако сегодняшняя выходка Абарая превзошла все ожидания его капитана. Не весть откуда, красноволосый вздумал притащить коцудзуми* и принялся выбивать на нем совершенно неподобающий фальшивый мотив из первобытных племенных плясок… Находившаяся в коме Куросаки, ожидаемо, не приходила в себя, в то время, как Бьякуя медленно из себя выходил. С каждым безостановочным и беспощадным ударом Ренджи по мембране барабана, бедный Кучики, домашний кабинет которого находился над комнатой с происходящим “концертом”, чувствовал, будто это его бессердечный лейтенант колотил по голове. Методично. Без сожалений и без зазрений совести…

– Да когда же это закончится?! – Взревел капитан и, ураганом вылетев из кабинета, спустившись вихрем по ступенькам вниз, на веранду, он ворвался в гостевую комнату.

Абарай замер, занеся ладонь в очередной раз над барабаном. Заткнувшие пальцами уши, Рукия и Орихиме, узрев его реакцию, также повернулись к входу. Чад и Исида застыли в безмолвном ожидании грома и молний, исходивших от раздраженной реяцу Кучики старшего.

– Т-т-тайчо? – Заикаясь переспросил красноволосый, сам не зная зачем. Наверное, стараясь в этом единственном слове вложить и свое удивление, и извинение, и раскаяние.

Бьякуя постарался взять себя в руки и ткнул пальцем в предмет, находившейся в руках Ренджи, четко над головой спящей Куросаки.

– Что ты себе позволяешь, Ренджи?!

– Э… Тайчо… Мы просто хотели еще раз попробовать добудиться Куросаки.

– Лейтенант Абарай, сколько раз нужно повторить, что временной синигами, затратившей много сил для финального сражения, требуется продолжительный сон и покой… Заметьте – ударение на последнем слове: “покой!”

– Но, капитан… Мы хотели…

– Я вижу, Ренджи, у тебя много времени для музыкальных упражнений… – Холодно заметил Кучики. – Вот и ступай упражняться дальше – в отряд, с грудой недописанных отчетов, которые твое лицо видят еще реже, чем спящая Куросаки!

Лейтенант шмыгнул носом, но покорно поднялся, унося барабан с собой.

– Но, нии-сама, мы хотели разбудить Ичиго, потому что у нее сегодня день рожденья… – В оправдание другу пискнула Рукия.

– Вот как… – Нервно дернулись губы капитана. – Тогда вы, трое, – указал он на Иноуэ, Исиду и Садо, – марш наверх, в свои комнаты. Рукия, ты тоже свободна… Пускай именинница отдохнет от вашей назойливой компании хоть один вечер. Чем не отличный подарок?

– Но… Кучики-сама, – робко вмешалась Орихиме. – Мы договорились между собой, что кто-то всегда остается с Куросаки-тян, на случай, если она проснется.

Бьякуя, не меняясь в лице, сухо заметил тоном, не требующим вопросов или возражений:

– Не стоит беспокоиться за это: я сам останусь с ней.

…Тишина и умиротворенное спокойствие растеклось медом в воздухе. Смешиваясь с едва уловимым, плывущем где-то в саду ароматом хризантем. С ласкающим слух “концертом” сверчков и танцем порхающих ночных бабочек. “Блаженство...” – Довольно протянул Бьякуя и засмотрелся на спящую Куросаки, приносящую его взору не меньшее удовольствие. Она выглядела такой обворожительной в этом сладком зареве грез.

Серый строгий взгляд смягчился до невозможности. Теперь, когда он с ней наедине, не было перед кем стыдиться или надевать грозную маску Сенбонзакуры. Сейчас он – просто он, мужчина, без имени и статуса, любовавшийся понравившейся ему женщиной… Длинные волосы, заплетенные в свободную косу, заострившиеся взрослые черты лица, пленительная усмешка на расслабленных негой губах. Ее дыхание изливалось спокойно из приоткрытого рта. Веки не дрожали и, мирно расслабленные, их не тревожили даже порхавшие в сновидениях зрачки. Щеки розовели от восстанавливающихся сил и здоровья. Но сейчас весь цвет Куросаки отбирали на себя клубничные уста повзрослевшей девушки.

Кучики заворожено уставился на них, мыслями уносясь в те минуты, когда сокращающаяся дистанция между капитаном и временной синигами позволила ему услышать этот ягодный запах. Он смущенно хмыкнул: казалось, что это произошло так давно, спустя годы и вереницу страшных событий, случившихся в их жизни за это время. Мужчина задумался, наверное, о самом тревожащем вопросе для всех, кто постигает любовное разочарование: повторился бы этот момент снова, будь Куросаки здорова, а сам он – порасторопнее?..

Его темная фигура в шихакушо дрогнула, точно стряхивая с себя закостеневший футляр, и Бьякуя, слабо осознавая свои действия, потянулся к неожиданной гостье в его доме. Ее желанное присутствие волновало душу и, сидя в непозволительной близости к объекту вожделенных мечтаний, капитан не переставал поражаться, что вновь испытывает и думает об этих, самых сладких и трепетных чувствах. Как будто это и не он вовсе – «капитан Лёд».

Он шевельнулся снова, приблизившись еще, нависая над ее невинным, ничего не подозревающим, ничего не думающим лицом. «Что если я…» – Дернулся Бьякуя и от этого непривычного напора и дерзкой уверенности, даже пряди его челки, без кенсейкана, непозволительно спали водопадом на его лоб. Черное крыло шелка волос стало постепенно, по мере приближения, застилать и без того погасшее золотое солнце. “Жуткое зрелище, – подумал он, – как будто бы я краду это раненное солнце...”