Шрифт:
Она почти закончила, когда обнаружила, что Сандор проснулся и с интересом смотрит на нее.
— Эй, художник, что на этот раз ты изображаешь?
Санса подняла на него глаза. Он наверняка заметит ее смятение — не мог не заметить. Сандор всегда чувствовал ее лучше, чем она сама. Сейчас же начнет расспрашивать, расстраиваться, и тут она может себя выдать — а этого делать было нельзя. Ну, не натягивать же на лицо улыбку. В это он точно не поверит. Ее глупый взгляд тут же все ему и поведает. Стоит избегать прямого контакта. Когда Санса смотрела Сандору в глаза — тут же возникало ощущение устанавливающейся между ними связи — и этот луч словно просвечивал их друг для друга насквозь. Этого нельзя было допустить. Но как? После двух с половин недель ее идиотской игры в молчанку и этой дешевой подростковой депрессии с элементами самоубийства Сандор стал настолько подозрителен, что Сансе казалось, он замечает каждый ее неровный вздох. Значит, надо было придумать что-то, что, как ширма, заслонит всю ту снежную бурю, бушующую нынче у нее внутри.
Вот, рисунки — отличная ширма. Дура-Пташка уж точно бы зарыдала от не получающихся набросков. Алейне это тоже было досадно. Санса же будет делать так, как решила. Рисунки не имеют значения. Имеет значение он — ее сбывшаяся мечта, ее несчастный рыцарь, который на этот раз не в силах был ее защитить. Теперь пришла ее пора — она же тоже обещала быть ему паладином с мечом и охранять его от кошмаров. Беда в том, что нынче кошмары вылезли из самых отвратительных снов и уже стоят за дверью в молчаливом оскале, дожидаясь первой образовавшейся щелочки, чтобы проникнуть внутрь. Ну нет. Она не отопрет дверь. А когда отопрет — встанет на свою тропу.
— Я не могу. Не получается…
— Что не получается?
Твой выход, Пташка.
— То, что ты просил. Я не могу себя нарисовать. Я уже десятый раз начинаю с начала, наверное. Уже бросила рисовать с зеркала — видишь — она подняла вверх свой сотовый — теперь рисую похабным образом, с фотографии — и все равно — не могу. Не могу поймать. И это при том, что уже рисовала автопортреты сто раз… Это все не я. Извини…
Он смотрит на нее с жалостью и недоумением, потирая бровь, словно сомневаясь в трезвости ее рассудка. Да, у Пташки слабые мозги и она всегда рыдает по пустякам…
— Ну, вот еще. Подумаешь, важность. Потом. Тебя просто переклинило на этих рисунках. Отдохни. Ты же все утро с ними сидишь… Иди сюда.
Итак, начинается ее путь на костер. С чего он начнётся? Ну конечно, с любви…
========== X ==========
Мусорный ветер, дым из трубы
Плач природы, смех сатаны
А все оттого, что мы
Любили ловить ветра и разбрасывать камни
Песочный город, построенный мной
Давным-давно смыт волной
Мой взгляд похож на твой
В нем нет ничего кроме снов и забытого счастья
Дым на небе, дым на земле
Вместо людей машины
Мертвые рыбы в иссохшей реке
Зловонный зной пустыни
Моя смерть разрубит цепи сна
Когда мы будем вместе
Ты умна, а я идиот
И неважно, кто из нас раздает
Даже если мне повезет
И в моей руке будет туз в твоей будет joker
Так не бойся милая, ляг на снег
Слепой художник напишет портрет
Воспоет твои формы поэт
И станет звездой актер бродячего цирка
Дым на небе, дым на земле
Вместо людей машины
Мертвые рыбы в иссохшей реке
Зловонный зной пустыни
Моя смерть разрубит цепи сна
Когда мы будем вместе
Крематорий. Мусорный ветер
До сумерек они так и не вылезли из кровати. Сандор предпринял несколько вялых попыток выбраться наружу, заранее обреченных на неудачу — что было понятно им обоим. Он, как старший в этой микро-команде, должен был соблюдать формальности: и он это сделал, после чего со спокойной совестью опять упихался под необъятное одеяло. Пташка с интересом наблюдала за ним. На его увещевания она не отвечала, вопреки обыкновению, не тушуясь, глядя на него прозрачными глазами, слегка склонив голову к плечу. Ну и в пекло! Была бы охота. Будь его воля, он бы вечность не вылезал бы из постели — вот только курить и жрать хотелось люто. Ну да, еще бы. Сколько часов он уже не ел? А силы-то, меж тем, очень даже уходили. Это все Пташка и ее прелести — порой ему казалось, что она-то уж точно создана из неведомого миру легкого полупрозрачного материала — в серебристом свете от непогоды ее кожа будто светилась, влажная от сырости и любви. Она опять становилась похожа на восковую фигуру — особенно этой своей энигматической улыбкой. Вот и теперь — вроде дремлет, но все равно полуулыбка на лице — призраком из реалий. Сандор приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. Красивая и странная. Брови чуть нахмурились, глаза под сиреневатыми веками движутся: что-то снится. Глупая ее тушь так и не смылась до конца, под пушистыми бабочками опущенных ресниц еще видны черные разводы краски. Что-то все же было не так. Она вернулась в номер, словно в аду побывала. И все эти вопли про рисунки тоже были ни при чем. Что-то другое там произошло, про что Пташка предпочла умолчать. Или Алейна? Пташка не умела держать клювик на замке, любая мысль, ее посетившая, тут же отображалась на хорошеньком личике, словно внутри для нее не оставалось места. А тут — полный молчок. Даже намека никакого нет — как и нет желания с ним чем бы то ни было делиться. И это было тоже показательно. Обычно Пташка — если вообще к полутора месяцам их знакомства и сближения может быть применимо это слово — небрежно прятала свои секреты, оставляя на поверхности следы, чтобы он мог догадаться, прочесть их между строк. Пташка есть Пташка — ей важно спеть так, чтобы хоть кто-то услыхал ее трель. А тут — ни следов, ни подсказок. Молчание — или белый шум. Может, просто устала, перенервничала? Объективно, было из-за чего. Вела машину — для неумелого подростка этого уже достаточно, чтобы психануть. Потом эта его болезнь. Тоже некстати. Она, наверное, испугалась. Сам бы Сандор, окажись они в противоположных ролях, точно бы сдрейфил — жар, лихорадка — а поди-ка возьми на себя полную ответственно за случай — к врачам-то было обращаться нельзя!
Нет, тяжко. И все же это было все не то, он просто чувствовал — а в своих отношениях с Пташкой, особенно после этой ее истории с молчанкой, Сандор уже просек, что стоило доверять инстинктам. Где же ответ на твою загадку, любимая? Она потянулась, провела рукой по векам, отбрасывая тонкую кисть на подушку над головой. Седьмое пекло, а это еще что? На запястье, там, где нежно светилось голубое кружево вен, руку пересекали черные, недавно зарубцевавшиеся шрамики — видно, что неглубокие, но ощутимые. Так.
Игры в самоубийцу. В его школе был пацан, который развлекался подобными действиями. Ему нравилось себя резать — легонько, для виду, чтобы потом со скорбным видом расхаживать в кровавых лохмотьях. Бросать лезвие в ванной — чтобы все видели его страдания. Сандор страшно не уважал за это дурня — как не уважали его и остальные мальчишки. Однажды, спьяну, в выходные, этот осел распилил себя сильнее, чем обычно, задев артерию — из него полилась кровь, как из резаной свиньи, и он так разверещался в ванной, что разбудил надзирателя. Тот пришел, дал ему подзатыльник, посадил кверху рукой в коридоре, а остальных за дебош и для острастки на следующий день вместо выезда в город отправил на огородные работы. После этого того паренька возненавидели уже все, даже те, кто не знал о его любви к бритве и пачкотне. Правда, после раскромсанной артерии, дурень прекратил свои дебильные игры — видимо, смерть прошла слишком близко…