Небо между тем посветлело. Я поднялся выше к батарее, которая из оврага казалась укрепленной возвышенностью.

В нашем блиндаже имелось два выхода, один — к Белой горе, где я устроился вместе с Израелем и Хартенштейном. Оба эти парня пришлись мне по душе, особенно весельчак Израель. Он сидел, ел хлеб и отрезал мне кусок. Белая гора отливала голубоватым светом, будто светилась изнутри. И лишь участки леса проступали на ней черными пятнами.

— Гора похожа на верблюда, верно? — сказал Израель.

— Ты небось хотел сказать на дромадера, — заметил Хартенштейн. — У нее же два горба.

— Ты когда-нибудь видел дромадера? — спросил Израель, помолчав.

— Да, в Гамбурге.

— Ты во многих местах побывал?

Хартенштейн махнул рукой — хватит, мол, болтать.

Запел зяблик. Он сидел, похоже, на березе, которая виднелась шагах в пяти за блиндажом, светлея на темном фоне сосен.

Израель бросил крошки хлеба под дерево.

Зяблик пел.

Хартенштейн бросил туда же кусочек консервированной колбасы.

Я смотрел на березу. Концы веток уже немножко зазеленели… Можно ли будет сменить посты днем, оставаясь незамеченными? Я спустился в блиндаж. Узкий проход вел из него в следующее помещение, из которого был второй выход в другую сторону. Я вышел. Тут я был прикрыт со стороны Белой горы. Орудийные окопы располагались, примыкая плотно друг к другу. Из окопа выглядывала только голова часового; он мог осматривать местность справа и впереди, где подымающуюся вверх поляну ограничивал густой лес. Но круглая каска была хорошо видна. Может, ее следовало бы замазать мелом? Но позади нас темный лес. На его фоне она будет еще заметней. Я взял сбитую березовую ветку и обвил ею каску часового. Он засмеялся. Однако бросающаяся в глаза круглая форма каски была теперь несколько замаскирована.

В следующем окопе часовые у пулемета стояли слишком высоко. Я, не спрашиваясь Шаца, переставил их ниже и велел прикрыть пулеметы ветками. Брошенные под березу крошки хлеба исчезли.

Мы легли спать. Тягостное чувство чуть заметно шевельнулось во мне. Только бы французы пошли в наступление, тогда нас, пожалуй, сменят.

Не проспал я и часа, как меня разбудили:

— Там господин майор и господин лейтенант.

Майор хотел только осмотреть новое расположение и распорядился, чтобы ночью выдвинули вперед посты подслушивания. Оба пробыли здесь недолго.

Меня опять стали донимать вши. Я поискал вшей и снова лег. Около десяти часов меня разбудил Израель:

— Внизу в овраге, кажется, кого-то ранило.

Я пошел к правому выходу и услышал стоны. Но что я мог поделать? Днем спускаться туда нельзя.

На Белой горе и у большой траншеи позади нас снова выросли клубы облаков, похожие на деревья.

Я пошел к следующему часовому и велел ему внимательно следить за левым склоном Белой горы и немедленно сообщать, если он что-нибудь заметит.

— Нельзя ли мне получить бинокль? — спросил он.

— Попрошу для вас.

Я пошел налево по крутому склону.

Сс-крэмм! — пронеслось прямо надо мной в низину. Здесь лес стоял еще почти целехонек.

Справа находился нужник с косо снесенной снарядом крышей. Я вошел и присел. Никакой бумаги кроме писчей у меня при себе не было, и я стал оглядываться, ища чего-нибудь подходящего. Тут я увидел голую ногу, торчавшую справа из кучи щебня. Нога отливала желтизной.

Шш-парр! Шрр-крэпп!

Я устремился дальше. Лес поредел. Здесь, справа на крутом склоне, были окопы — с одеялами, ранцами, противогазами. Слева, возле большой кучи щебня, я увидел голову в стальной каске. Часовой удивленно смотрел на меня.

— Где находится господин лейтенант?

— Здесь!

Я спрыгнул в узкий проход. Там была лестница.

Раммс!

Кто-то прошептал из темноты:

— Ну шуми, господин лейтенант спит!

Глаза постепенно привыкали к полумраку.

— Передашь господину лейтенанту, что нам нужен бинокль и что в окопе, кажется, один ранен.

Грохот не прекращался. Я сел и стал ждать, когда наступит передышка. Но беспокойство одолевало меня — ведь я никому не сказал, куда ушел. Я выскочил из щели и припустился по склону. Здесь было тише. Я замедлил шаг. В одном месте была натянута в несколько рядов колючая проволока. Я осторожно пробрался через нее и увидел на земле кисть руки. Она лежала на земле — почерневшая, словно с нее содрали кожу. Маленькие черные жуки копошились на ней. Я наклонился: может, узнаю — чья? Нет, я не мог признать.