Навстречу нам двигалось много людей. Это был патруль и санитары с носилками. Мы передали им наших раненых. Цише и Вейсу я подал руку, но не нашелся, что сказать, — в голове было пусто. Прикоснуться к Экольду я не решился.

Мы четверо, оставшиеся невредимыми, пошли в деревню, и Бём с нами.

Мы вошли в темные сени. Бём постучал в дверь.

— Войдите! — крикнули оттуда.

Бём отворил дверь. При свете мерцающей свечи мы увидели, что там стоит в шинели наш батальонный командир. Окно было выбито.

— Бём! — воскликнул он и схватил его за руки. — Вы можете говорить? — спросил он и покосился на повязку.

— И даже курить, господин майор! — ответил Бём.

— Ну, это хорошо. А эти четверо чего хотят?

— Я вернулся с ними — они невредимы.

— И вчера их пришло не больше. Ступайте во двор напротив! У нас всего лишь одна рота в батальоне, под командованием лейтенанта Эгера.

Там во дворе стояли четыре походные кухни.

— Ренн! — воскликнул фельдфебель и подал мне руку.

По мне было уже все равно. Он стал меня расспрашивать. Не помню, что я ему отвечал.

На следующее утро мы отступили к Шайи.

Порой мне кажется, что те две недели в Шайи пригрезились мне во сне.

Когда вечером, после боя у Сент-Мари, я стал разбирать на постое свои вещи и открыл ранец, то обнаружил там письмо, еще непрочитанное, прибывшее два дня тому назад.

Я вышел из дома. На улице я встретил людей из роты. Какая-то старуха бранилась у своих дверей. Собачонка с поджатым хвостом метнулась за угол дома. Я видел все это, но ничего не воспринимал.

Мои товарищи сидели у себя в квартире, курили и молчали. Или играли в карты — при этом ведь люди тоже молчат. Все были угрюмы и сердились, когда их расспрашивали о сражении. Мне это казалось непонятным. «Хоть бы меня кто расспросил!» — подумал я. Но однажды после обеда наш новый командир роты лейтенант Эгер стал расспрашивать меня, при каких обстоятельствах был ранен лейтенант Бём. Рассказывая ему, как Бём закуривал сигарету, я почувствовал облегчение, когда Эгер рассмеялся, потому что мне вдруг стало страшно говорить о том, что там случилось с остальными.

Обойдя деревню, я вернулся домой. Вечерело. В квартире укладывали ранцы.

— Чем вы тут занимаетесь?

— Снова выступаем — ты что, еще не знаешь? — ворчливо сказал один. Другие даже головы не подняли.

Я занялся своим ранцем. Руки меня не слушались. Почему снова вперед? На черта они нас здесь кормили от пуза, когда сызнова в бой?

Кто-то рядом со мной пробормотал что-то об этом проклятом поле смерти. Впрочем, не знаю, так ли я его понял. Знать бы хоть, по крайней мере, куда нас теперь гонят! Говорят, где-то впереди наши и они залегли в ста пятидесяти метрах друг от друга, а кое-где даже ближе. Как это так, боже ты мой, и как я это выдержу?

Мы построились перед домом. Нас оказалось около шестидесяти человек, остатки четырех рот. Площадь была залита лунным светом. Сейчас ротный нам скажет, что нас ждет.

Командиры взводов отрапортовали лейтенанту.

— Не в ногу, шагом марш!

Мы шли по дороге к Сент-Мари. Вошли в лес и остановились, как тогда, перед местечком. Будем еще раз атаковать?

Через полчаса из деревни вернулся Эгер.

— Не в ногу, шагом марш!

Мне казалось зловещим, что все так повторяется. Да еще этот молчун лейтенант.

Прошли деревню и вступили на луг, по которому пролегла теперь протоптанная тропа. Железнодорожная насыпь впереди лежала в тени, не освещенная луной. Когда мы подошли ближе, я заметил, что вверх по насыпи ведет глубокая канава. Один за другим мы полезли по канаве, лейтенант впереди. Наверху канава была настолько глубокой, что нужно было лишь чуть наклониться, чтобы пролезть под рельсами. И на той стороне насыпи канава тоже была глубокой. Внизу под нами я увидел залитую лунным светом траншею неправильной формы с белыми как мел выбросами земли.