— …и чтобы немедленно был здесь посыльный. Он отнесет письмо барону Будзисуку. Слышал, обезьяний король?

В это время мы вошли в зал. Директор Сукот (Сукот его звали, даю слово) распластывался все омерзительней. А я почувствовал что-то недоброе. Правда, Фумарола позднее утверждала, что это она обратила внимание на щуплого человека в кресле под пальмой. Я почувствовал что-то недоброе. Изысканная наглость, с которой незнакомец рассматривал шведский журнал, давала богатую пищу для размышлений. Услышав, что я говорю о бароне, он поднял голову. Лицо без выражения, кожа смуглая, в глазах усталость.

— О, барон!.. Привет, старик, сколько лет, как я рад, ты ничуть не изменился!

— Я инкогнито, — ответил он неохотно.

— Знаю, знаю, заработался!..

Я продолжал его обнимать, чмокать, хлопать. Но Будзисук, надо сознаться, принимал все это без особого энтузиазма. Он даже чуть скривился. Сначала он оказывал некоторое сопротивление, старался увернуться, не давался, прикрывался забывчивостью, загруженностью делами. Потом вдруг обмяк. Дал себя уговорить, что мы знакомы, что знает о шарах и международных соревнованиях на самый большой кубок.

— Может быть, ты прав? Шар? Большое, круглое и летает по небу? Шар с желтыми и красными полосами? Хм, не исключено. Чего в жизни не делал. И все с успехом… Знаешь, я, кажется, действительно выиграл соревнования и завоевал Кубок. Да, это очень правдоподобно.

Возобновив дружбу, мы перешли к текущим делам. Будзисук, все прекрасно понимая, не дал мне и слова оказать. Обещал все моментально устроить.

— Представится случай — узнаешь старика. Большой размах, незаурядная личность.

Будзисук уехал, а мы пошли на лифт, чтобы подняться к себе в апартаменты. Поскольку лифт был испорчен, служащие гостиницы разносили гостей по этажам и комнатам. Под Фумаролой в три погибели согнулся директор (нагоняй не прошел даром!), меня на закорках понес старый портье. Толковое и четкое решение вопроса. Надо только помнить о том, чтобы не стукнуться в дверях головой о притолоку.

Едва закрылись за нами двери, как Фумарола упала к моим ногам и обняла колени.

— Вижу тебя, — кричала она пророческим голосом, — в лампасах, аксельбантах, с биллионами! Ты был прекрасен! Вижу тебя с большими наградами, вижу в чине генерала! Толпа расступается и кланяется! Вижу!

Лопнула натянутая струна. Я опять почувствовал себя иностранцем без права на ношение большого мундира, беспомощным касаемо окружения, мира, климата, обычаев. Если бы не Фумарола, я плюнул бы на всю мою миссию и служебные последствия. Фумарола… Редко встречается девушка, которая бы так прекрасно реагировала на жару.

Фума дала мне пить, растерла виски, раздела и уложила в постель, нежно шепча: «Ты только держись, держись молодцом». Ни на что другое времени уже не было. Будзисук должен был прийти с минуты на минуту.

— Ты приехал на день раньше, — пробурчал я, натягивая штаны. — Дай же девушке одеться.

— Я здесь ни с кем не на «ты». — Выражение лица у него было официальное, он говорил слегка в нос, как барин. — И она тоже? Ха, как-нибудь устроится. Сержант будет идти в трех шагах сзади.

— Что хорошо в постели, плохо на службе! — гаркнула Фума и стала по стойке «смирно».

— Обученная… Ну, готовы? Тогда идем.

Из гостиницы направо, среди пальм и нарциссов, шла аллея, ведущая к большой лестнице. Будзисук говорил громко, как в трубу:

— Всего ступеней, изволите знать, семьсот семьдесят шесть. Обратите внимание на знаменитую хопскую полировку и нежные краски. Мы идем по лестнице, высеченной в радуге. На одну больше, и было бы семьсот семьдесят семь? Очень тонкое наблюдение. Так запроектировал архитектор. Три семерки застряли в его голове. Он мыслил возвышенно, но наивно. Поскольку семерка считается счастливой цифрой (так излагал он суть вопроса), то три семерки были бы весьма кстати, потому что тот, кто идет к Губернатору, рискует счастьем и играет с судьбой. Наивность привела архитектора на грань роковой ошибки. Я присутствовал при этом разговоре. Помню гримасу старика и гениальные слова, разрешившие вопрос. Губернатор сказал: «Слишком много».

В Главной Канцелярии надо мыслить быстро. Я сразу увидел архитектора в совершенно ином свете. Я заметил то, чего не замечал до этого. Несмотря на известную профессиональную подготовку, архитектор был абсолютным нулем. Ему не хватало твердых убеждений. А без твердых убеждений, как известно, нет твердости в человеке. Я, разумеется, не буду повторять известную истину, что замечать надо только то, что в данный момент должно быть замечено.

Архитектор побледнел. Все зависело от продолжения. Слишком много чего? Ступенек? Или архитекторов? Разница существенная. Исправить проект или вернуться домой с головой на пике? Губернатор имел в виду ступеньки. Инженер облегченно вздохнул. Умер он, насколько помню, в другое время и по совершенно ерундовой причине.

Итак, ступеней будет семьсот семьдесят шесть. По окончании работ, когда огласили Год Посещения Лестницы, гениальная поправка Губернатора дала начало новой отрасли науки.

Посетители говорили: «Построили лестницу, потому что когда насыпали гору, должны были сделать и лестницу. До Губернатора высоко, но дорога удобная. По этой лестнице и хромой поднимется без одышки». Болтая, считали ступени. Насчитав семьсот семьдесят шесть, терялись и сбегали вниз, чтобы начать считать, сначала. «Почему семьсот семьдесят шесть? Почему на одну меньше? Что это может означать?»