«Ты такая дура, Изабелл», — вот, что она шепчет губами, сжимая веки, чтобы, не дай Бог, не проронить слезу.

Хочет помочь, но не знает, как это, ведь практически всю жизнь только и делала, что заботилась о себе. Даже пожертвовала своей фигурой, чтобы родить ребенка съехавшего после пребывания в горячей точки мужа, который вбил себе в голову, что их зайка Эмили — мальчик. Но тогда её мало это заботило. Изабелл просто выполнила супружеский долг, долг любой женщины, но те боли, что она испытала при родах, окончательно оттолкнули её от дочери, воспитание которой взял на себя отец.

Жизнь под одной крышей с мужчиной, тронувшимся умом, и ребенком, начинающим вести себя, как животное, подкашивает.

Но Изабелл нет оправданий.

Ведь именно она не остановила вовремя это безумие.

От лица О’Брайена.

Я немного неуверен.

Немного скован.

Немного…

Блять, ни черта не это ваше херово «немного».

Открываю дверь, переступая порог дома, и оборачиваюсь, взглянув на Эмили, которая чувствует себя ещё подавленнее, чем я:

— Проходи, — стоит больше говорить незамысловатых фразочек, чтобы не дать понять ей, как неловко я себя чувствую в данный момент. Чешу пальцами переносицу, когда девушка проходит внутрь, опуская голову, будто чувствует себя виновато.

Отчего мои руки трясутся?

Я впервые привел девушку домой.

Нет, не совсем верно. Будет правильнее сказать, это первые мои отношения, и я чувствую испуг. Я напуган. Боюсь свалять дурака, показаться скованным и зажатым, как чувствую себя на самом деле. Мне уже давно стало ясно, что Эмили чувствует себя уверенно рядом с уверенным человеком. Рядом с Хоуп должен быть человек, который сможет отдавать ей свою же силу. Звучит глупо, но я вовсе не подхожу для этой роли. Посмотрите на меня? Я даже прячу свои ладони, чтобы трясущиеся пальцы не заставили девушку волноваться.

Эмили убирает локоны волос с лица за уши, снимая капюшон кофты, и с интересом рассматривая коридор:

— И когда ты собирался сказать, что живешь в доме Джизи? — я ожидал подобного вопроса, поэтому спокойно объясняю, закрывая дверь:

— Меня мало интересует её жизнь.

— Так, значит, её мать — та самая женщина, по вине которой твои родители разошлись? — девушка хмурится, а я пытаюсь составить ответ:

— Нет, у моего отца с той женщиной ничего не вышло, а потом он встретил старшую сестру этой рыжей бестии, которую ты зовешь Джизи, — поворачиваюсь к Хоуп всем телом, пряча руки в карманы штанов.

— Джойс? — девушка удивленно хлопает ресницами. — Ничего себе…

— Да, — откашливаюсь, ведь вижу, что Эмили специально заваливает меня вопросами, чтобы между нами не возникло молчания. — Кофе будешь? — шагаю к кухне, поглядывая на Хоуп, и та следует за мной, поражаясь:

— А ты умеешь его делать?

Усмехаюсь краем губ, шутя:

— Я брал уроки у Софи, — Эмили слабо улыбается, и мне становится комфортнее. — Так, — подхожу к столешнице, чтобы поставить чайник греться, — что произошло? — перехожу к волнующей меня теме осторожно, надеясь, что Эмили не оттолкнет меня из-за попыток узнать о случившимся. Девушка садится за стол, не снимает рюкзак (это так на неё похоже), уложив руки на колени, и вздыхает, когда опускаюсь на стул напротив, так же пряча ладони под стол, чтобы нервно дергать себя за край футболки. Хоуп поджимает губы, всячески избегая моего взгляда, и впервые собирает всю себя по частям самостоятельно без помощи, начиная говорить:

— Помнишь Шона? — плохое начало.

— Кхм, — откашливаюсь, начав стучать пальцем по коленке. — Лучше бы не помнил. И?

— Он говорил мне, что по вине моей матери его семья распалась. Так вот, кажется, я начинаю понемногу вспоминать, — она притоптывает ногой, замечая, что мой взгляд становится заинтересованнее. — Я помню, как застукала мою мать с отцом Джизи. Это, наверное, глупо, но мне кажется, что ко мне стали иначе относиться одноклассники, потому что все прознали о делах моей мамы. А кому хочется учиться в одном классе с дочерью шлюхи, — нервно усмехается, взглянув на меня красными глазами, так что не сдерживаю слова в себе:

— Херня. Ты тут не при чем.

— Дилан, — она перебивает. Впервые на моей памяти. — Ты сам прошел через это, а теперь представь, — ерзает на стуле, сжимая ткань кофты. — Представь, что ты учишься в одном классе с ребенком, мать которой разрушила твою семью, — она почти шепчет. — Представь, что отпрыск этого человека, из-за которого жизнь твоей матери превратилась в хаос и заставила свести с ней счеты, каждый день у тебя на виду, — мой взгляд замирает. Смотрю на девушку, лицо её напряжено. — Каждый день видеть ребенка, а возможно даже сидеть с ним за одной партой, — её голос пропадает. — Знаешь, я теперь понимаю, отчего все так ополчились на меня, и я… — пожимает плечами. — Я не могу злиться на них за это. Так вот, как бы ты поступил, будь ты на их месте?

Не могу отвести от неё взгляд. Мы смотрим друг другу в глаза, и мне кажется, что пол под ногами рушится, затягивая меня в бездну. Ты и понятия не имеешь, что говоришь, Эмили Хоуп, ведь я сейчас смотрю на него. На этого самого ребенка. И меня в который раз начинает мучить совесть. Двоякое чувство правильности, ведь с одной стороны мне должно быть противно даже рядом стоять, но с другой — это неправильно. Нельзя винить её. Дилан О’Брайен, ты не должен винить Эмили Хоуп.

Но, несмотря на это, мне всё равно нехорошо.