Раджан кивнул.

— Президент увлекся разговором с Маяком, главным редактором твоей газеты, неловко принял кубок, он выскользнул из его рук и упал на мраморный пол. Да как упал! Ни одного, ни единого осколка крупнее горошины не отыскали. Он помолчал, закончил мрачно:

— В тот самый миг я знал: с тобой случилось несчастье.

На этот раз молчание длилось несколько минут.

— Я воспользовался приездом навестить тебя и встречался с отцом Беатрисы, мистером Джерри Парселом, — Раджан-старший сидел прямо, говорил отчетливо, держал при этом в своих руках руку сына.

— Ты знаешь, может быть, что мы партнеры по бизнесу?

Раджан слегка пожал пальцы отца: «Знаю».

«Я видел и ее», — хотел сказать Раджан-старший, но смолчал. Вслух продолжал:

— Я, как и прежде, продолжаю считать, что она тебе не пара.

— Может быть, я — ей?

— Может быть. Хотя лично я так не считаю.

Раджан медленно освободил свою руку, спрятал ее под одеяло.

— Не обижайся, — мягко сказал отец. — Я говорю то, что действительно думаю. Я, пожалуй, не менее богат, чем Парсел. Но каждый раз, приезжая в эту страну, я чувствую себя крайне неуютно. Я думаю, во всей Америке нет ни одного по-настоящему счастливого человека. Или у него ничего нет…

— Таких большинство на этом свет, отец.

— Верно, верно, но я не закончил мысль. Или у него ничего нет. Или у него все есть. Но тогда обнаруживается, что у него религия не та. Или… не тот цвет кожи.

Последние слова Раджан-старший произнес с безысходной горечью:

— Боги, — воскликнул внутренне Раджан, с огромным трудом сдерживая готовые пролиться слезы. — Никогда в жизни не слышал я от отца слов, сказанных с таким отчаянием. Я даже уверен был, что он не способен ни на что подобное.

— Но ведь бывают же исключения, — заставил он выдавить из себя полуулыбку. Отец печально смотрел ему прямо в глаза.

— Послушай мой нехитрый рассказ, — наконец начал он. Однажды, когда мне было лет семь, я убежал из нашего дворца от многочисленных назойливых служанок и опостылевших гувернеров. Целый день носился я с ватагой уличных сорванцов. Мы воровали манго на базаре, играли в повстанцев и армию, дразнили калек и прокаженных. Под вечер мы оказались на окраине, на Вороньей поляне — там всегда кружилась крикливая стая ворон. И увидели поучительное зрелище. В центре стаи стояла абсолютно белая ворон. никто не знал, откуда она взялась. Она была много больше, чем любая из ее черных братьев и сестер. Но их было много. И они бросались на нее все стаей, клеветали, били крыльями. Она была не трусиха, и в какое-то мгновение казалось, что она обратила в бегство своих врагов. Одна — всех. И тогда в «бой» вступили мы, люди. Камнями мы стали забрасывать ту, которая — это я, увы, понял уже в зрелом возрасте — заслуживала всяческого ободрения и привета.

— Убили? — сбросил, не глядя на отца, Раджан.

Тот выразительно махнул рукой: «Она ведь была белая!»

«Наверно, — подумал Раджан-старший, — я для уличных мальчишек там, в моем далеком-далеком детстве, был тоже чужаком. Но чужаком из „своих“, за которым стояла (и это, пожалуй, главное) огромная, непререкаемая сила дворец моего отца, его богатство, его власть».

Раджан-старший вспомнил встречу с Парселом в его нью-йоркском особняке. Джерри долго охал и ахал по поводу несчастного случая с Раджаном, воздавая хвалу небесам, что все обошлось, тем не менее, благополучно: «Вы же знаете, у нас ежегодно за рулем гибнет теперь пятьдесят тысяч человек. армия! Каково? Ах, не знали? Ста-тис-ти-ка!» И тут же, как бы между прочим: «Говорят, вы и я скоро станем дедушками. Как вы к этому относитесь, господин Раджан-старший?» «Я, знаете ли, с великим удовольствием стал бы носить благословенный титул „дедушка“, если бы этому предшествовал обряд бракосочетания моего сына с его избранницей по всей форме наших предков». «Вот вам и первое „но“, — быстро возразил Джерри. — У моих-то предков были совсем иные обряды». «Обряды можно, пожалуй, совместить», — протянул Раджан-старший, чтобы посмотреть, куда же, в конечно счете, клонит Парсел. «Можно, — легко согласился тот. — Обряды — можно». «И… наследства можно», — Раджан-старший долго подыскивал подходящее слово, ибо «деньги» было грубо, а «капитал» — формально. «И наследства — можно», — опять согласился Парсел, однако, как показалось его собеседнику, сделал это бездумно, автоматически. «Но как совместить законы людей и законы веры? — словно откликаясь своему внутреннему зову, произнес негромко Джерри. И повторил: — Людей и веры?». Тут их взгляды скрестились, и Раджана-старшего обожгла едва сдерживаемая ненависть американца. «Однако больше всех был бы счастлив быть дедушкой я! — воскликнул Джерри тотчас же. И сам стал подливать коньяк в рюмку гостю. — Пусть дети будут счастливы. А мы — мы тоже постараемся…» «Постараемся им всячески помешать», — про себя закончил Раджан-старший, возвращая хозяину широкую, радушную улыбку.

Откуда Раджану-старшему было знать, что на другой день после катастрофы Парселу позвонил насмерть перепуганный Бубновый Король и стал слезно просить прощения за то, что его человек несколько перестарался, за что, впрочем, сам поплатился жизнью. Сказать, что он поручил такое дело бабе, да еще имевшей личные счеты с Раджаном, Бубновый Король не отважился. Он знал, это мог бы быть его последний в жизни звонок. «Твои парни могут все до единого — потерять свои идиотские головы. Ты меня слышишь — все! Мои же поручения должны выполняться не приблизительно, а точно. Не приблизительно, черт бы вас всех побрал! Запомни — в следующий раз тебе просто некому будет жаловаться». Все в деловом мире (и многие — в преступном) знали, что слово Джерри Парсела так же надежно, как замки в Форте Нокс и так же безупречно, как электрический стул в Синг-Синге. Бубновый Король выместил злобу на Агриппе, ведь он же лично ему поручил исполнение столь деликатной операции. И еще с удовольствием он отыгрался на Агриппе за тот приступ животного страха, который испытал во время короткого разговора с Парселом. А Джерри, для порядка припугнувший этого «гарлемского придурка», внутренне был доволен, что Раджан в катастрофе пострадал более, чем он, Парсел, того хотел. И с удивлением обнаружил, что был бы удовлетворен фатальным исходом, весьма удовлетворен…

Раджан полудремал. Отец сидел, поставив локти на колени и положив подбородок на ладони обеих рук. «Если бы мой мальчик знал о мыслях Парсела, которые я, надеюсь, точно прочитал. Если бы он только знал! Вот мысли Беатрисы оказались для меня непроницаемыми, Видимо, ее биополе сильнее моего. она каждый день навещает Раджана, иногда и утром и вечером. И мила, и умна, только мысли замкнуты, чувства спрятаны. Не девушка, а сфинкс». Найдя эту в высшей степени, по его мнению, предосудительную формулу человеческого бытия, Раджан-старший довольно хмыкнул, достал из бокового кармана внушительный блокнот и погрузился в изучение своего нью-йоркского расписания — до отлета его самолета в Лондон оставалось семь с лишним часов. Через полтора часа должна была состояться еще одна встреча с Парселом. Затем — визит к двум братьям-банкирам, аборигенам Уолл-стрита. Недолгая беседа с главой крупной брокерской фирмы и владельцем престижной адвокатской конторы. Вот, пожалуй, и все. Ах, да — по дороге в аэропорт беседа в машине с Бубновым Королем, у него какие-то вопросы по окончательному налаживанию «моста наркотиков»…

Раджану виделось, что он стоит на какой-то площади в Вашингтоне. Он силится вспомнить, на какой именно — и не может. В центре площади высокая статуя, она спрятана под трепещущим на ветру покрывалом. Вокруг колышется толпа любопытных. низенький пузатый джентльмен с сигарой во рту улыбается, разрезает ленточку. Покрывало падает. Взорам присутствующих предстает молодой, энергичный, рвущийся вперед мужчина.

— Леди и джентльмены, — кричит низенький с сигарой, дорогие соотечественники! Вы являетесь свидетелями исторического события. Только что открыт памятник «Неизвестному Счастливому Американцу». Вся фигура отлита из чистого золота. Да здравствует «Счастливый Американец!».