Старик остановился у края площадки. Внизу, в долине было уже темным-темно. Сквозь полузакрытые веки он скорее угадывал, чем видел, несколько тусклых огоньков, мерцавших в отдаленной деревне. Минуты тянулись, как века. Минуты раздумий. Вдруг он широко открыл глаза: голубые всполохи то вспыхивали, то исчезали далеко за рекой.

«О-хо, — думал старик. — Грозная беда пришла в наши места. Чужеземцы строят огнедышащее чудовище, — оно поглотит и поля, и жилища, и души наши. О-хо, наши души!..»

Старик подошел к пальме, погладил ее шершавый ствол.

«Человек выходит из земли, — думал он, — и в землю уходит. Рожденные среди дерев, трав и зверей, и жизнь свою мы должны провести среди них, разделить с ними. Города, заводы, машины — зло, суета сует. Среди них, с ними человек становится ничтожной букашкой, человек теряет себя!..»

Сегодня вспышки бесовского огня были особенно ярки. И старик, каждый вечер приходивший посмотреть со скалы на далекое зарево, отвернулся, шепча проклятья, и тихо побрел вокруг храма.

«Говорят, завод дает пищу многим семьям. А сколько семей он разрушает? — думал с горечью старик. — Люди предаются пороку пьянства, бросают детей и жен, заново пытают свою судьбу, предначертанную богами. О-хо, богами!»

Обойдя храм, старик вошел в свою хижину, устало опустился на глиняный пол. Прохлада нежила уставшее от дневного зноя тело, развевала горечь дум. Старик любил эти вечерние минуты покоя, когда можно было отдаться думам о былом величии храма, о его грядущем, как он твердо верил, воскрешении.

Возле хижины послышался едва уловимый звон.

«Джайна! — спокойно отметил про себя старик. — Сегодня я скажу ей о своем решении. До праздника осталось семь дней…»

У порога хижины появилась девушка. Сняв с головы кувшин с водой, она вошла в хижину, и на старика повеяло вечерней свежестью реки. Бесшумно ступая по полу, — только колокольчики на браслетах тихо роняли свой ласковый звон, — она зажгла два маленьких светильника. Потом поставила миску с водой на очаг возле хижины. Языки пламени лениво лизали тощие лепешки кизяка. Когда вода в миске закипела, девушка бросила в нее две пригоршни рису, немного соли.

Старик сидел, молча наблюдая за плавными движениями и легкой походкой девушки. Молчал он и во время ужина. Схватывая дрожащими пальцами щепотку риса, отправлял ее в рот. Долго жевал искрошившимися зубами.

Поев, он вышел на улицу и сел на землю невдалеке от хижины, поджав под себя ноги. Запрокинув голову, смотрел на звезды. затем тихонько позвал:

— Дочь Лейлы, я хочу с тобой говорить.

Девушка поспешно подошла, покорно опустилась на землю подле старика-отца.

— Скоро большой праздник, дочь Лейлы. Много, очень много людей придет в храм. Но я хочу, чтобы не раз и не два в год к храму приходили люди. Пусть каждый день будет праздником!.. Я велел глашатаям объявить в округе на сотни миль, что на этот раз в храме вновь будет служить Великому Богу танцовщица. Той танцовщицей будешь ты. Приготовься сама и приведи в порядок одежды. Я все сказал, дочь Лейлы.

И старик, и девушка знали: перечить старшим — святотатство. Так записано в древних молитвенных свитках, так ведется испокон веков. И все же старый жрец сидел несколько минут, пристально вглядываясь в опущенную, поникшую голову дочери. Словно пытался проникнуть в скрытые ее мысли. Словно хотел разгадать, что у нее на сердце.

Джайна молчала. Старик, кряхтя, поднялся, и через минуту она услышала, как он задул светильники в хижине и лег.

От людей Джайна не раз слышала о храмовых танцовщицах. О том, какие они красивые, искусные, бесстыжие. О том, что каждый мужчина за деньги — за большие деньги! — мог купить их ласку. О том, что относились к ним, как к уличным девкам. О том, что относились к ним, как к уличным девкам. О том, что восхищались ими лишь в те мгновения, когда они, повинуясь высшей воле, танцем своим прославляли богов…

Ее тоже учили танцам. Учили с трех лет. И все учителя в один голос твердили, что при ее красоте и таланте она могла бы стать великой танцовщицей. Но ее мать, Лейла, и слышать о том не хотела: «Моя Джайне будет петь и танцевать лишь для мужа». И впрямь, пристало ли девушке из древнего, пусть обнищавшего рода жрецов уподобляться продажной танцовщице, услаждать то пресытившегося всем богача-купца, то сладострастного старика-князя, то похотливого министра…

Но матери уже нет в живых. И старик решил, чтобы вернуть храму былую славу, пожертвовать молодостью дочери, ее честью, может быть даже жизнью.

Джайна подошла к Кальхе, обняла ее одной рукой, прикоснулась к ней щекой, приникла всем телом. Она беззвучно плакала, не утирая слез, и они катились по ее щекам, падали на обнаженную грудь. Налетел порывом теплый вечер. Кальха ласково зашелестела узкими листьями, успокаивала…

Надолго ли хватит девичьих слез, если ты молода, здорова и если несчастье еще не случилось, а может быть, и не случится? И потом, танцевать в храме вовсе не значит отдаваться каждому, кто захочет. Да и отец не допустит этого! И разве так уж плохо на виду у тысячной толпы исполнять танец во имя Бога Начала Начал? Люди окаменеют: мужчины — от наслаждения, женщины — от зависти. Еще бы! Ты, вся в золоте и серебре, вздрагиваешь замираешь в такт барабанам, плывешь по воздуху. За твоей спиной громадный божественный фаллос. И — сам Бог! Он благословляет тебя, зовет, требует, приказывает. Еще мгновение — и нет тебя. ты растворилась: твоя душа — в Его душе, твое тело — в Его теле. Тебя нет. есть только Он. И ты — в Нем.