Джайна уже улыбалась. А какой-то вкрадчивый голос шептал ей о том, что ей уже семнадцать, а она еще не знает радостей и утех любви, о которых повествуют древние скульптурные группы украшающие внешние стены храма.

Уже входя в хижину, Джайна обернулась. За храмом всходила невидимая луна. Храм призывно простер к небу свои башни. Яркие огни за Священной рекой, огни завода, наполнили душу девушки смятением, страхом: «Что там? Зачем? Что-то новое грядет, неведомое. Добрые боги! Оградите очаг наш, жизни наши от напастей и бед!»…

Весь день к храму шли люди. В одиночку, парами, семьями. Сверху долина Священной реки была похожа на муравейник, в котором движение устремлено в одном направлении — к храму.

В конце дня перед его входом, у его стен сдержанно гудела праздничная возбужденная многотысячная толпа. расположившись на площадке вокруг храма, люди ели, отдыхали, читали молитвы.

Старик был в том редком, сладостном состоянии экстаза, которое на грани нервного припадка. В первые час-два праздника на него напало странное оцепенение. Сказалось напряжение долгих недель и месяцев, нестерпимо томительное ожидание чуда, казавшегося почти таким же невозможным, как восход солнца на западе. Проведи он покрепче рукой по глазам, протри их, думалось ему, и все эти неисчислимые толпы людей растают без следа, как утренний туман в бездождные месяцы года над Священной рекой. Но люди все шли и шли. И старик понял: чудо свершилось! Словно в забытьи он вспомнил свое детство. Его дед был прославленным жрецом, искусным и бедным. да и откуда быть богатству, если во всей округе лишь три-четыре деревни? Впрочем, он и не думал о богатстве. Дед хорошо знал одну из основных заповедей великого Бога Начала Начал:

«И слава прах — да, прах,

И власть прах — да, прах,

И богатство прах — да, прах

Не прах лишь Светлый, щедрый,

Всемогущий и бессмертный

Разум Человека»…

Знал эту заповедь и верил в нее. И всю жизнь мечтал о всенародном празднике в этом храме, когда на поклонение Великому Богу придут тысячи тысяч людей. Он передал эту мечту своему сыну, отцу старика. Умирая, он тихо и безутешно плакал. не потому, что ему страшно было уходить из этой жизни ведь ему предстояли еще тысячи лет жизни, тысячи воплощений в муравья или полководца, корову или банкира, графа или политика. Чего же страшиться перейти из жалкой временной каморки в сияющий дворец бессмертия? Нет, горевал он лишь потому, что в землю вместе с прахом его уйдет и его несбывшаяся мечта…

В сопровождении двух младших жрецов, которых старик пригласил из главного храма ближайшего города, он начал, наконец, обряд приношения. Он стоял в главном зале — обиталище Бога Начала Начал, рядом с его двенадцатиметровым каменным изваянием. В колеблющемся пламени установленных под куполом светильников возникали фантастические тени, то вытягиваясь во весь пол, то прыгая по стенам…

Люди несли в бамбуковых корзиночках, на тарелках, а то и просто в руках кокосовые орехи, бананы, лепестки роз, листья бетеля, пепел сожженного буйволиного кизяка. Старик на мгновение прикладывал пепел к одной из шести ног или к одной из шести рук изваяния, затем проводил им полосы на лице, руках, груди верующих. Взяв кокос, он передавал его одному из младших жрецов и тот острым, сильно изогнутым ножом одним взмахом рассекал орех пополам. Старик клал приношения к ногам изваяния.

Закрыв глаза, мерно покачиваясь то вправо, то влево, высоко воздев руки, он получитал-полупел молитвы на древнеиндийском языке. Вряд ли нашлось хотя бы полдюжины среди всех, побывавших в ту ночь в храме, кто понимал смысл молитв. Но разве не в силу именно этого — таинственного, непознаваемого, высшего и всемогущего, возникшего в древние времена, — не остывал в веках пыл молитв, возносимых в величественном ли Соборе Святого Петра в Риме или в жалкой молельне нищей деревеньки где-нибудь на Борнео или в джунглях Бразилии?

Старик брал в руки лепестки роз и сыпал на головы, на плечи склонявшихся перед ним людей. Часа в четыре утра, отслужив в зале жены Бога Начала Начал, в зале его старшего сына, среднего сына, младшего сына и единственной дочери, и вновь вернувшись в главный зал, старик уступил свое место младшему жрецу, а сам отправился посмотреть, готова ли Джайна к священному танцу. Первый удар барабанов должен раздаться как раз в ту минуту, когда первый луч восходящего солнца коснется купола главной башни храма.

Джайна сидела на новых циновках в одной из подсобных комнат храма в окружении десятка женщин. густо насурмленные брови и ресницы, нарумяненные щеки, напудренный нос сделали ее сразу старше лет на десять. Ей дали выпить чашку холодного настоя — опиум, смешанный с сушеными травами. Настой был густой, темный, терпкий. Через минуту он парализовал ноги и руки Джайны. Женщины начали массировать ее тело. Эти полчаса, пока ее гладили, шлепали, выгибали, выкручивали, она почти ничего не чувствовала, хотя голова оставалась светлой, мысли ясными.

«Скоро, очень скоро выйду я в центр главного зала, и тысячи людей замрут, глядя на меня, — думала она. — Пусть будет так, что среди них окажется принц — молодой и прекрасный. Он приедет из далекого царства, чтобы посмотреть, как я танцую. И полюбит меня. И увезет с собой. На убранном по-царски белом слоне»…

Закончился массаж и вместе сним действие наркотика на тело, но он начал действовать на мозг. Она видела теперь все в какой-то мутной пелене, потом исчезли окружавшие ее люди и предметы. перед глазами бешено крутился огненный вихрь. И вся она переполнилась одним желанием — раствориться в этом вихре, слиться с ним в радостном смерче движения…