Мы разом отвернулись, зажимая носы и рты.

Юрца опять вырвало. Он успел выплюнуть бледную желчь в раковину.

Пока мы тут боремся с желудками, нас могут окружить и точно так же разорвать на куски. Так что если мы хотим выжить, нужно шевелить булками. И извилинами.

– Кто-то должен слезть. За ружьем.

– Только не я, - пробормотал Юрец.
– Не могу.

Рифат промолчал, и тогда я присел спустил ноги в проем. Нашарил лестницу, развернулся к ней передом и стал спускаться.

– Смотри аккуратнее. Вдруг там это...

– У меня гвоздодер, - я потряс железякой. Рука будто в киселе, воздух вязкий и насыщенный, как бульон.

Здоровый погреб - настоящий подвал. Потолки метра два с половиной, отделаны штукатуркой даже. Дальняя стена теряется во мраке. Мертвая зона - ничего не видать.

Но мощная лампа, прикрытая проволочным забралом, и так освещает больше чем нужно.

Если начать описывать, то не остановишься. Так примерно я и представлял себе выстрел в голову.

Дядя Жора, отец Коли. Я определил это так, навскидку. Потому что лица у него теперь не было.

В скорлупе черепа - дыра. Неровные края кости, вязкие, освежеванные комки. Фиолетовые ленты вен и сухожилий, как змейки.

Я смотрел на труп и дурнота давила на диафрагму, и заполняла легкие - и я сам уже превратился в сплошную тошноту и стенки погреба поплыли, как растаявшее масло.

– Не спи - замерзнешь, - сказал Рифат, и я вздрогнул. Отвел взгляд.

Не так уж меня и воротит. По крайней мере, не разрывает на части, как Юрца.

– Давай уже, хватай.

Вся штука в том, что дядя Жора, с развороченным, будто огромной петардой черепом, как раз и сжимает ружье. А мне прикасаться к трупу совсем не хочется.

Что-то шевельнулось в темноте.

Я тут же поднял гвоздодер. Сердце распухло в груди, мешает дышать.

– Коль?
– выдавил я дрожащим, чужим голоском.
– Коля?..

Из темноты рванула фигура. Я тут же махнул монтировкой. Еще и еще раз.

Она зашипела и прыгнула на меня, что-то обожгло щеку, задело глаз.

То, что я кричал как резаный, понял только потом. Я орал и бил, крюк гвоздодера вонзался в неподатливое тело, выскальзывал из плоти, скрежетал по костям. Никогда не подумаешь, что у человека - тем более у женщины - такой крепкий череп.

Меня захватила черная волна, и я уже ничего не видел.

Даже с раненой тетей Светой я возился долго. Мне что-то кричали сверху, а я все бил и бил ее. Остановился только тогда, когда голова превратилась в лепешку.

– ХВАТИТ!
– орал Рифат.
– Хватай ружье и дергай сюда!

Я поглядел вверх. Кивнул. Подошел к дяде Жоре. Зажал под мышкой гвоздодер, присел. Оглядел еще раз развороченную челюсть с желтыми осколками зубов, наполовину вырванный язык. Кровь чуть поддавливает в виски, но никакой тошноты. Разжал окоченевшие руки, забрал ружье. Карабин это или что? Понятия не имею. Лучше б «Калашников» был.

По лестнице я карабкался молча. Вылез, небрежно бросил ружье на пол.

– Ты что? А вдруг заряжено?
– сказал Рифат. Я отложил монтировку и встал.

Потом схватил его за воротник и прижал к шкафу.

– Ты чего?

– Может заряжено, да? Заряжено, говноед ты сраный?!

– Ром, успокойся, - Юрец попытался разнять нас, но у меня пальцы сжимались сами собой. Я глядел в широко раскрытые, «насекомовские» глаза Рифата, видел, как шевелятся его губы.

– Ладно тебе, - сказал Рифат.
– Чего ты взъелся? Нам нужно держаться вместе, а не кулаками махать.

Я ничего не ответил. Пошел он к чертовой матери. Нужно избавиться от этого «друга» при первой же возможности. Что-то никакого доверия он не внушает.

Для меня перестал существовать «вопрос женщин» как таковой. В амерканском фильме наверно бы уже показывали правительство, и как они решают эту проблему, может быть, показали бы улицы, заполненные военными и все такое прочее. А для меня не исчезла страна, мир, я не думал сейчас об Ане, о своих родителях.

В голове одна мысль: я убил мать своего друга. Тетю Свету.

Мы готовили вместе с Колькой уроки в первом классе, мы играли у него в приставку, в «Сегу», а потом и в компьютер. Летом дни напролет проводили у него, и тетя Света всегда ко мне относилась хорошо. Как вторая мама.