Орка наблюдала за ним со звериным вниманием – соображала, насколько теперь опасен враг. Она спросила о чем-то, без прежней злобы. Он не разобрал слов и не ответил. Тогда она попятилась, не спуская с него глаз, потом неспешной рысью побежала прочь.

Когда Нарендил вернулся в лагерь, никто не осмелился подступиться с шутками. Но Тингрил вошел за ним в шатер и сел напротив.

– Что, сын Марвен, темна ли тьма?

– Тьма омерзительна, – с трудом выговорил Нарендил.

Тоска, не испытанная прежде, обида и унижение терзали его. Ненавистное лицо маячило перед глазами, голос, режущий слух, все повторял и повторял оскорбления, которых он не заслужил, и ничего нельзя было изменить.

Предводитель улыбнулся своей всегдашней улыбкой, в которой не было веселости, а было узнавание уже встреченного.

– Благодарение Валар, наконец-то я слышу разумные слова. Вольно же было водиться с этой поганью.

– Ты прав, предводитель. Я глуп, и поделом мне, – так же неохотно, через силу произнес Нарендил. Сейчас он сожалел, что не ответил затрещиной на слова «не тронешь ни меня, ни руки», не сказал ничего этой косматой, пахнущей шкурами, возомнившей, что ее красота подвигнет его на мерзкие замыслы… Но ведь и это было бы бесполезно, понял он, и тоска стала еще острее.

– Не печалься, сын Марвен. Не жалей о том, чего не можешь исправить, – голос Тингрила стал мягче. – Все исправит время. Через месяц ты и не вспомнишь о том, что было.

– Через месяц? Я никогда не забуду…

– Я не сказал, что забудешь, – я сказал, что не станешь вспоминать. Было время, я тоже думал, что мне уж не узнать радости, ибо тьма незабвенна. Так и ты думаешь? (Нарендил кивнул). Оно и понятно… В те дни, когда они взяли меня в плен и повели на юг – а я знал карту и мог сосчитать, через сколько ночей увижу башни Барад-Дура, – бывало, что подземелья Саурона казались мне желанной целью. Каждый час я видел то, чего не видел прежде, о чем не мог и помыслить. За забвением я готов был своей волей отправиться в чертоги Мандоса – если бы знал наверняка, что забвение будет мне дано.

Тингрил замолчал. Нарендил тоже молчал, не решаясь произнести ни слова. Теперь он мог бы сказать, откуда эта тень или пыль, что покрывает лицо Тингрила и серебрится в его волосах – такими становятся Смертные на склоне лет. Теперь он взглянул на руки предводителя – как всегда, в перчатках, – и подумал о тьме, которая наложила на эльфа печать Иного Дара, и устыдился своего малодушия.

– Как видишь, я не умер, – сказал Тингрил, угадав его мысли. – Наши сердца прочней, чем думаем мы сами. Люди из Гондора перебили орков. Я остался жив, и двадцать дней плена долго преследовали меня, но в конце концов и они ушли. Я думал, что не бывать больше радости и песням, – и ошибся. У всех вражьих слуг, сколько их есть, не достанет сил, чтобы погасить сияние Элберет. Верь мне, Нариндол, – Тингрил улыбнулся по-настоящему, так, что молодой эльф улыбнулся вслед за ним. – Люди говорят, что должно испытать все, и что знание всегда оказывается нужнее неведения. Это странно, но их мудрость по-своему стоит нашей.

– Я верю тебе, предводитель. Что мне делать сейчас?

– Все, что делаешь обычно, – Тингрил поглядел на него и кивнул, убедившись в правоте своих слов. – Скоро твой черед караулить. Затем займись конями, проверь подковы. Потом отдыхай. Неплохо бы тебе выспаться, пока это возможно. Я скажу Элуину, чтобы он сварил для тебя сонных трав. А завтра с рассветом мы уйдем отсюда.

Нарендил думал, что не уснет. Но он так мало спал последнее время, что раззевался, едва вдохнул пар над варевом.

Сперва он не видел снов. Потом появился луг: в зеленой траве блестели золотые цветы. Он шел по этой траве и объяснял кому-то, кто был с ним, почему им необязательно возвращаться в горы: дескать, обратная дорога уже пройдена. Затем он перестал об этом думать. Навстречу им шли прекрасные девы. Он узнал ту, что уже полгода являлась ему лишь во сне. Меж ними не было любви, но она была златоволосая и златоглазая, как солнечный луч в еловом бору. Нарендил подошел к ней, но она не замечала его. «Он еще не вернулся», – сказала она кому-то из них, все так же тихо улыбаясь. Нарендил хотел сказать, что он вернулся, что вот он, но почему-то не сказал, или его не расслышали. Теперь он видел, что они в знакомых местах, на лугу у Эйфель Даэн, в миле от их дома, и идут они к матушке, на пир по случаю его возвращения. И тут он заметил свою сегодняшнюю знакомую. Все были в праздничных одеждах, а она – в короткой белой тунике, босая, и ростом меньше всех. Черные кудри вились у нее за спиной. «Ты отрастила волосы?» – спросил он. «Как видишь», – важно сказала она и, собрав волосы на затылке, связала их лентой. Они шли рядом, стараясь не наступать на цветы, и чему-то смеялись. И вдруг девушка в тунике стремительно нагнулась. Нарендил понял, что за камнем, – но увидеть броска не успел. Он лежал в шатре, снаружи был солнечный день.

Как часто бывает, вспоминать сон оказалось печальнее, чем смотреть. До дома далеко, а маленькая орка никогда не оденется в белое и не отпустит косы. Он попытался припомнить имя, которым называл ее во сне. Не Хаштах – три слога, квэнийское имя – Лор… Лайр… нет, не то. Ее настоящее имя, подумал он.

И замер на мгновение – догадка ошеломила его. Медленно, в тишине, он повторил сам себе:

– Мудрые правы. Орки – не дети Моргота. Орки – пленные эльфы.

Все было так, как поется в песнях. Огромные звезды горели во тьме, вода звенела о камни. В темной воде отражались белые лица, глаза, наполненные светом звезд. Все было именно так – Перворожденные пробудились и заговорили, а потом явился черный всадник. «Имя ему – Мелькор, и кто узрит его, тот исчезнет в вечной ночи, в северных подземельях. Смрад и огонь встречали их, в дыму они видели: закрываются врата…» Так было – вопли и стоны огласили каменные своды, и страшная боль исказила ясные доселе черты. Черные чары пали на них, чары, затмевающие разум. Это они заставили девушку поднять камень. Она не помнит себя, она в плену.

Нет. Теперешние орки – правнуки правнуков тех, кого похитил Моргот. Они сами стали злом. Давным-давно скован и исторгнут из пределов Эа Моргот, сгинул и Саурон, но чары не рассеялись, Проклятые остались Проклятыми. Имя им – орки. Эльфов, что дали им жизнь, уже нет, их, верно, не сыщешь и в Мандосе… Но все же, если они дети Перворожденных, они братья нам по крови? Кто знает, может быть, до сих пор, через многие века, свет Куйвиэнен не совсем еще угас. – «Наши сердца прочней, чем думаем мы сами». Он снова представил себе маленькую орку с огромными глазами, которая одна сражается со всей ордой. Вспомнил ее безудержный смех за миг до того как упасть без сил… Но ведь и она отравлена злобой. Она способна ударить исподтишка, украсть, а случится – и убить безоружного – тут нет места сомнениям. Она орка, не эльф. Жестокость, гордыня, слепая несправедливость могут быть присущи эльфу, но не бесстыдная подлость и трусость. А проблески света… Быть может, Моргот не погасил их потому, что они не озарят тьмы, но сделают ее глубже? Ответь мне, вопрошал он сам себя, если бы тебя захотел оскорбить косоглазый орк с ятаганом в руке, а не эта изгнанница, разве оскорбления достигли бы цели? Нет, должен был он ответить, я бы попросту не услышал их. Вот и разгадка, о Нарендил. Свет у орков – это темнейшая тьма…