— Да что же это? Опять ребёнок! Что же ты хочешь сделать из меня?

— Дети — благословение семьи, — отвечал отец Михаил и втайне радовался, что, едва успев родить второго, она уже чувствовала в себе третью жизнь. Он спешил приковать к себе беспокойную жену самыми крепкими цепями, какими только мог, потому что в глубине души в нём всё время был страх, что, как птица с большими крыльями, она вдруг снимется и улетит.

— Это проклятие моё! — кричала молодая попадья и с ужасом смотрела на округляющийся живот. — Ты хочешь задавить меня детьми.

С виноватым, но торжествующим лицом отец Михаил водил её по вечерам гулять. Они осторожно спускались по крутой тропинке в монастырский овраг, поднимались в поля с разбежавшимися во все стороны дорогами, которые вели вдаль, в неизвестный, чудный мир, обходили кругом сонных и немых Копаней и мимо мерцающего огоньками кладбища возвращались домой.

Ложась рядом с мужем на супружества постель, молодая попадья с ужасом чувствовала, что ей никогда не вырваться от детей, что она проживёт, как в подземелье, всю жизнь и неведомо зачем, распавшись в потомстве, ляжет на кладбище, под таким же огоньком.

В семье было уже четверо детей, когда в неё вошёл новый член. Двоюродный брат отца Михаила, Никанор, бывший послушником в Копайском монастыре, оставил его весной и поселился в священническом доме.

Он пять лет скитался по монастырям, готовясь принять пострижение, но теперь неожиданно порвал всё и сделался пока причетником при церкви в Копанях.

Это был худой, высокий юноша с измученными глазами, с прекрасным голосом, за который его ценили в монастырях. Матушка Елена заслушивалась, когда он иногда начинал петь, сидя у себя в светёлке наверху.

Он помогал отцу Михаилу в церковной службе и в требах, раздувал кадило, читал и пел на клиросе, а в свободное время уходил в монастырский овраг. В самой глуши его была выкопанная в скале песчаника большая пещера. Он забирался туда и лежал там часами, вытянув на песке худое тело, слушая смутный гул ветвей и глядя, как спархивали и прыгали у входа малиновки и овсянки.

Он мало говорил, когда бывал в семье и сидел в стороне, понурив изнурённое лицо, едва опушённое светлыми волосами усов и бороды. Он никому не рассказывал, что у него было на душе, но ему было тяжело, и эта тяжесть, как камень, давила всех.

— Плохо, плохо нашему Никанору, — озабоченно говорил отец Михаил своей давно смирившейся и переставшей рваться вдаль жене. — Прямо боюсь, как бы не наделал чего с собой. Хотя бы ты, Елена, разговорила его. А то мало ли что пойдёт на ум…

Добродушный поп, искренне любивший всех своих, не раз поднимал этот разговор. Матушка Елена, давно с интересом смотревшая на Никанора, всё чаще начала заговаривать с ним. Женская ласка и тонкость находят ключ ко всему. Больная душа всегда ждёт участия. Отец Михаил только радовался, видя, как скоро, каждый день по вечерам, молодая попадья стала уводить его двоюродного брата гулять.

Они ходили по лесам, обходили полями кругом Копаней, сидели на кладбище, но чаще всего спускались в монастырский овраг. Никанор не любил открытых мест. Увлекая его за собой, матушка Елена весело сбегала по крутым тропинкам вниз. Подавая друг другу руки, они переходили через ручей, сворачивали в боковые извивы, пробирались в тёмной чаще нависших ветвей и всегда приходили к пещере. Послушника тянуло к ней.

Он садился у входа и погружался в себя. Матушка Елена взбиралась на верхушку скалы, смотрела на овраг, извивающийся, как зелёная река, заглядывала вниз на спину сгорбившегося человека и шаловливо бросала в него пригоршни песку. Поднимая глаза, он видел стройную фигуру и смеющееся лицо, а кругом так бодро шепталась весенняя листва, так мирно звенел ручей и так безмятежно зеленело вечернее небо, что в тёмной душе начинал брезжить рассвет и неожиданно чудилось, что не всё ещё кончено, что можно ещё как-то жить.

Уступая просьбам, он иногда потихоньку пел, иногда рассказывал о том, как жил и что видел в монастырях. Потом всё чаще стал говорить о себе.

Робкий и слабый, он с детства мечтал об уединении и келье, чтобы молиться за мир. Уже в семинарии он жил, как монах, и два года был счастлив в монастыре, пылая перед Богом, как восковая свеча. Но увидел неверие и обман и стал сомневаться во всём. Напрасно он изнурял себя молитвами и постами, напрасно принимал тяжёлые епитимии, напрасно, в поисках святости, переходил из монастыря в монастырь — с его глаз точно спадала слепота и настало время, когда колеблющаяся вера рухнула совсем.

Теперь у него нет ничего. Всё отвратительно и мерзко, как падаль. Для чего же жить? Куда идти? Священство невозможно. Как учить других тому, во что не веришь сам? Ничего другого он не знает, сил больше нет, и остаётся только одно…

Он не договаривал, что, но матушка Елена понимала, глядя на его мертвеющее лицо и подёргивающиеся пеплом глаза. Она не могла говорить с ним о вере, да она и не знала, верит ли сама, но всё её сердце откликалось на муку отчаявшегося человека, и она утешала его простыми словами, гладя по бессильно повисшей руке. Певучим звуком слабый и мягкий образ входил в её душу. Из горячей жалости рождалось желание спасти его, и незаметно росло то, чего она не понимала сначала сама.