Чёрт возьми, мне всё напоминает о ней! Я не буду больше останавливаться. Теперь я просто шагаю вперёд, спрятав руки глубоко в карманы. Я просто буду идти куда-нибудь. Но всё-таки это зря. Мне не уйти от себя. И очень жаль, что не уйти.

Я иду быстро, иду так, будто опаздываю куда-то. Со стороны можно решить, что у меня есть жизнь. Можно даже решить, что у меня назначена какая-нибудь важная встреча. Мало ли что можно решить со стороны. Тяжело, не зная человека, понять, жив он или морально убит. Какой-нибудь энергичный паренёк может оказаться давно уже мёртвым, а тот, кто, кажется, и не живёт вовсе, может иметь свой собственный удивительный мир. Жизнь очень странная на этот счёт.

Поравнявшись с роддомом, я замедляю шаг. Смотрю на белые стены здания с безразличием. Жаль, что нельзя прийти в роддом и сказать: «Позовите-ка менеджера! Мне дали бракованную жизнь!» И что я вообще забыл на этой улице?

Почему я пришёл именно сюда? Я недолго думал. Ноги сами понесли меня к дому Алекса. Я не видел его со дня похорон. Он не был приглашён, её родители даже не знали о их знакомстве. Я, если честно, мало что помню из того дня. Но я помню его лицо. Тогда я на всё смотрел, словно через туман. Но я помню разные детали. Помню, какие были лица у её родителей. Они постарели на десять лет вперёд. Ещё я помню, что в гостиной не было зеркального шкафа, который так ненавидела Фаер. Там треснуло стекло в ту самую ночь. Её родителям шкаф тоже не нравился. Вот его и вышвырнули. И ещё я очень хорошо помню лицо Алекса. И я помню, что он не мог скрыть слёз. Он очень чувствительный. Этого можно не заметить за его образом плохого парня. Но я слишком хорошо его знаю.

Алекс кажется таким человеком, о котором мечтают все. Он способен ярко раскрасить любую, даже самую серую, жизнь. Все хотят такого человека, но никто не хочет быть таким. А он стал. Всегда всех развлекал, помогал держаться даже в самых трудных ситуациях. Но ему-то никто никогда не помогал.

Когда я добрался до его дома и уже стоял на веранде с двумя позолоченными львами, моя ненависть к самому себе стала невероятно огромных размеров. Я, как никто другой, знаю, что Алексу нужна поддержка. Он страдает не меньше моего. Если не больше. Только вот у меня есть люди, которые позаботятся обо мне, а у него нет. Его семья, думаю, даже и не знает о том, что произошло. Я уже давно должен был навестить его.

Меня наполнило каким-то волнением за жизнь Алекса. О чужих жизнях слишком сильно заботят те, кто не в состоянии заботиться о своей собственной. Это своего рода такое замещение. Наверное, поэтому я так за него переживаю.

Дверь долго не открывали. А потом открыли. И я сразу же пожалел, что пришёл к нему так поздно.

Алекс, с огромными чёрными кругами под глазами и каким-то косяком в зубах, криво и фальшиво улыбнулся мне. От него пахло сигаретами, перегаром и потом.

– Чёртов укурыш,- я закрываю за собой дверь.

– Будешь? – он протягивает мне косяк.

– Нет.

Но я выхватываю его прямо изо рта Алекса, тушу и говорю:

– Как насчёт холодного душа?

Ближайшие несколько часов я посвящаю себя Алексу. Я последний ублюдок. Знал ведь, что его нельзя оставлять одного. Знал! Но вместо того, чтобы попытаться ему хоть как-то помочь, я жалел себя. Что со мной не так? Я ужасный друг.

Пока Алекс был в ванной, я взялся за уборку. Под новогодней ёлкой, которую он никогда не убирает, была маленькая свалка. Пустые пачки сигарет, банки из-под энергетиков и алкоголя. Он, наверное, всё время сидел в этом углу под ёлкой. Среди всего прочего там было фоторамка.

Поднимаю её и смотрю внимательно. Там Фаер и Алекс. И, как ни странно, я смотрю на Алекса, а не на Фаер. Он кажется таким счастливым. Никогда не видел, чтобы он так улыбался. Саркастические усмешки, оскал, ехидные улыбочки… Что угодно, но так, как на этой фотографии, он никогда не улыбался при мне. Почему он такой счастливый? Может, это не блеск в его глаза, а вспышка фотоаппарата? Его тёмные, как чёрный бархат, глаза никогда так не блестят. Чёрт возьми, да что со мной не так?! Конечно же, он счастлив! Рядом с ним сидит лучшая в мире девушка, разумеется, он счастлив! Кладу фоторамку на прежнее место.

Потом мы с Алексом сидели на кухне. Половина продуктов в его холодильнике была испорчена, поэтому он ел бутерброды, которые я ему сделал, и пил тёплый чай. Он, конечно, хотел молока, но оно уже давно прокисло. Алекс всё это время не выходил из дома.

– Может, всё-таки чего-нибудь покрепче выпьем? – не выдержав, спросил он.

– Нет, с тебя хватит. Завтра в универ пойдёшь. Не хватало ещё, чтобы тебя выперли.

В меня вонзились тёмные злые глаза, а потом они вдруг стали мягче. Алекс отодвинул тарелку.

– Ладно, я пойду в универ.

– Вот и хорошо.

– Ни черта не хорошо! – сказал он зло. – Как ты можешь быть таким спокойным?

– Тебе только кажется, что я спокоен.

– Нет.

– Да. Тебе плохо и тебе нужен кто-то, кто бы казался спокойным и уверенным. Тебе нужна поддержка.

Он закрыл лицо руками.

– Нужна,- раздалось глухо. – Нужна потому, что я не знаю, как мне жить дальше.

Он замолчал. Я тоже ничего не говорил. Я знал, что если я ничего не отвечу, он снова что-нибудь скажет. А ему нужно выговориться. Это я могу держать всё в себе, а Алексу нужно кричать о том, как ему больно.