У мужчин этот процесс напоминает неторопливое шкиперское курение трубки. У женщин… Бог знает, в какие бездны эроса может умчаться подсознание автора!..

Там ходишь — совсем как герой классической русской литературы, как карлсбадский скучающий дворянин, только в шортах, шлёпках и с кумачовой мордой, на которой написано: «Только бы не дефолт!»

Там так романтичны оркестры под открытым небом, так роскошны крокусы и так своевременны туалеты.

Там в Тепле жирные чернильные карпы с перламутровыми пузиками лениво плещутся под мостами, огромные, как кашалоты

Там шейхи с изможденными лицами возглавляют квадриги толстых жён (им разрешается по четыре), и восемь женских глаз горят жадным маслянистым огнем из-под черных хиджабов.

Там с утра до вечера — процедуры, процедуры… Первый раз в жизни я решил как следует полечиться.

— Какую процедуру вы мне посоветуете сделать? — спросил я у симпатичной молоденькой чешки на рисепшене Замковых Лазней. — Какую-нибудь…покруче. Вы понимаете?

— Понимаю. Сделайте подводный массаж, — улыбнулась чешка явно московского происхождения, — это круто. Советую.

В кабинке стояла полная ванна с тощим шлангом внутри. У ванны, торжественно, как солдат у мавзолея, — чешская девушка предпенсионного пошиба.

— Снимайте купальник, — приказала чешка.

— В смысле — плавки? — зарделся я.

— В смысле — снимайте, — сказала чешка и отвернулась на двадцать пять градусов.

Я, в стыдливых корчах, снял «купальник» и, прикрывая срам ладошками, как Горький на переходе со станции «Тверская» на станцию «Чеховская», лёг в ванну. Сорок минут девушка-пенсионерка водила по мне тощим шлангом с напором воды, как в уже упомянутом чертановском кране. На даче я после бани из пожарного шланга зимой ледяной водой обливаюсь до синяков, чтоб протрезветь. А тут… Самое сильное впечатление — это то, что «без купальника».

— Ну как, круто? — спросила первая чешка, когда я подошёл на рисепшен после процедуры.

— Круто, — сказал я. Еще бы: такой стриптиз Ихтиандра.

— Теперь идите на сеанс лечебной гимнастики в бассейне с термоминеральной водой.

В бассейне были: шейх, шерстяной, как варежка, японец (лет, наверное ста пяти), наш семипудовый хлопец, пахнувший на все Лазни пивом, американка, напоминающая мумию Голума, тоже лет ста пяти, и какое-то существо неясного пола и возраста. Совершенно лысое, с татуировками по всей голове. В течение сорока минут мы задорно хлопали в ладоши в воде, осторожно шевелили пальцами ног и бегали на месте. Голум бегал быстрее всех.

— А теперь, — заговорщически зашептала чешка на рисепшене, — термотерапевтическое водолечение по методу доктора Кнайпа! Wow, это что-то!..

Меня привели к двум кафельным лужам.

— Вота — холодная вода, — сказала сопровождающая меня чешка ярко украинского вида. — А вота — горячая вода. Усё просто. Полминуты стоите тута, а минуту — тама. Если почувствуете себя плохо— орите меня. Усё понятно?

— Усё, — ответил я и стал ритмично, строго по секундомеру, ходить из лужи в лужу. После процедуры я был похож на хоббита в красных носках.

Я вообще-то десять лет моржевал и парюсь сутками. Десятку в ноябре по Сокольникам на спор бегал босиком. Я не хвалюсь, я к слову. А тут — Кнайп какой-то, лужи, стриптиз под краном, ладушки с шейхом…

Потом были какие-то «жемчужные ванны», «рефлексные массажи»… В общем полштуки евро оставил я в этот день в Лазнях. Потом напился с горя из антисемитского Вржидла. Нет, мне не жалко денег. И о здоровье надо заботиться. Спортом заниматься. Отжиматься, там, по канату лазать. Морковку хрумкать в проруби. В бадминтон играть без трусов под шлангом. Неотложку вызывать, если икота одолела. Ржавую жижу лакать из вржидла (хорошая скороговорка получилась). И всё такое прочее. Только ради этого ли мы живём? Здоровье для человека или человек для здоровья?

Даже и не знаю, что сказать.

Вся наша жизнь — череда странных совпадений. Сплошные «вдруг». Не случайно у Федора Михайловича Достоевского «вдруг» — любимое словечко. Что ни абзац — так начинается с «вдруг». А уж кто-кто, а Федор-то наш Михалыч, знал, что пишет…

Эта история началась в 1980-ом году.

Весной восьмидесятого меня, четырнадцатилетнего пионера Вову приняли в комсомол. Я, вообще-то, если честно, очень-очень люблю все советское, октябрятское, пионерское и комсомольское. То есть я, конечно, все это терпеть не могу, но … люблю. Все эти шортики, знамена, линейки, горны, пилотки, речевки, постановки на вид, выговоры с занесением, выговоры без занесения… Обожаю, выпив граммов 300 «Хортици», скандировать в полночь с балкона: «Ле-нин! Пар-ти-я! Ком-со-мол!» Или часами петь в сортире, вернее, фальшиво орать голосом кастрированного Иосифа Кобзона: «Наша Родина — революция! Ей единственной мы верны!»

Да, советский маразм 80-ых, может быть, и был полным и безоговорочным. Но ведь это был родной маразм, теплый и уютный. Великий на поэт что сказал? «Что пройдет, то будет мило». И нечего ворчать на прошлое. А тем более в него плевать.

Ну вот, приняли меня, значит, в комсомол. Вызывает меня директор школы, Виктор Викторович. По кличке Виквик, или, пардон, Залупа. По причине его абсолютной лысости. Великий был человек: выходил, если надо, на пустырь один против всей местной шпаны. Но про Виквика я как-нибудь отдельно расскажу. Царство тебе Небесное, дорогой мой человек, земля тебе пухом!