Шрифт:
— Тебе, Елистратов, — сказал Виктор Викторович, — выпала огромная честь. Ты едешь в лагерь комсомольского актива «Орленок». А осенью, когда ты поднимешь свой идейный уровень, мы выберем тебя секретарем комсомольской организации школы.
— Да ведь…
— Ни чик ни чирик, Елистратов.
Это была любимая поговорка Виквика. И звучала она ничуть не менее грозно, чем «если враг не сдается, его уничтожают».
Дело в том, что школа у меня была с матуклоном. В основном уклон наблюдался в моей школе, конечно, матерный. Но и с математикой все обстояло отлично. И с физикой. Почти весь мой класс поступил или на мехмат МГУ, или в МИФИ, или в Бауманку. Я же был в классе единственный гуманитарий, то есть прирожденное трепло и стихийный демагог. Чем и остаюсь до сих пор. Наши будущие математики были весьма умны, но преимущественно молчаливы. А я мог часами городить что-нибудь на собрании про какой-нибудь демократический централизм. Вот меня и определили в школьные комсомольские фюреры. Фюрер из меня — как из крота снайпер, и поэтому комсомольскую работу в школе я впоследствии, конечно, развалил не хуже диверсанта-вредителя. Но это, опять же, отдельная история.
И вот: лето 1980-ого. Я еду в Туапсе, в «Орленок». Счастье. Кругом — улыбчивые олимпийские мишки с подозрительно томно откляченной попой. Все в олимпийских кольцах: от фасадов московских высоток до упаковок туалетной бумаги. Детишек, уголовников и алкашей в спешном порядке эвакуируют за пределы московской окружной.
И вот я в «Орленке». Дружины: «Солнечная», «Штормовая», «Комсомольская». Меня определяют в «Солнечную». Мы живем в больших палатках цвета хаки, стоящих у самого парапета. По ночам я слушаю, как море бьется о парапет, издавая звук, похожий на рык раздираемой в гневе парчи. Конечно, это стилистическое извращение пришло ко мне намного позже. Но звук этот я отчетливо слышу и сейчас.
Когда ветер с моря усиливается, брезент чпокает, издавая шлепок лопнувшего жвачного пузыря. Жвачкой меня угощают два мальчика, приехавших с острова Цейлон, ныне Шри-Ланка. Они — дети героических ланкийских коммунистов. Их зовут очень смешно — Приянта и Баклажан. «Приянта» по-санскритски значит, как это ни странно, «приятный». Что значит «баклажан», Баклажан точно не может объяснить, кажется, что-то вроде: «Тот, кого любит Будда Шакьямуни и кому он обещает нирвану ровно через четыре инкарнации в случае, если тот не будет кушать коров и будет неукоснительно следовать Великому Закону Дхармы».
Приянта и Баклажан — очень приятные парни цвета баклажана, чем-то неуловимо похожие на нашего олимпийского мишку. Они полненькие, все время улыбаются, немного отклячивают пухлые попы, неплохо говорят по-русски, правда, совсем без падежей, почему-то немножко стесняются раздеваться до плавок на пляже и предпочитают оставаться в майках и шортиках.
Приянте нравится девочка Лена из города Новосибирска, Баклажану — девочка Глаша из деревни Телятино. А мне очень нравится девочка Флюра из Барнаула. Мы стараемся всегда как-нибудь вот так вот и гулять вшестером. Потому что вшестером не так стыдно, как по двое. Никто не кричит «тили-тили-тесто».
Хотя свободного времени для гуляния мало, почти совсем нет: то у нас линейка, то мы строем и с песней идем в столовую, то у нас уборка территории, то слет, то «костер откровений», то какой-нибудь кружок выпиливания лобзиком…
Господи, как же я люблю все эти слова: «лобзик», «тубзик», «шибздик»!
Вспоминаю, пишу — и смахиваю со щетины скупую мужскую слезу, скатившуюся из-под левого очка… Ой, кажется, как-то не так сформулировал. Ничего, сойдет.
Вот мы стоим в «орлятском кругу», обнявшись за плечи. Слева — плечо Флюры, которое я держу от смущения только одним пальцем, справа — плечо Баклажана. Его я держу крепко, по-коммунистически. мы стоим, качаемся и поем гимн нашей «Солнечной» дружины:
Мы встанем все в орлятский круг, И звонко песня зазвучит. И в волнах отражаются Нашей Солнечной лучи!Вот звучит выкрик Сережи Заколбасного из Краснодара по кличке Серый Ливер:
— Хлопцы! Дивчата! Ура! Гей! Айда купаться! Нам вожатые разрешили!
О, сколько здесь орлятско-советского, тем более, что купаются хлопцы и дивчата по свистку.
Пойди-ка сейчас крикни кому-нибудь: «Гей!»
В столовой (Флюра мне):
— Тебе везуха, у тебя больше подливы!
Ну не прелесть?
Я люблю тебя, Флюра, люблю тебя, слово «подлива».
Из пюре надо сделать лунный кратер, залить в него «подливу», объесть до максимального истончения края кратера, потом быстро выпустить «подливу» и хищно, преступно и жадно вытирать подливу хлебом. «Подлива» — сладко-кислая, от нее ломит скулы и сладостно скулит душа. С Флюрой мы все это проделываем наперегонки.
А сметанка в граненом стакане, похожая на гипс, из которого слеплена ленинская башка в ленинской комнате!
А суп харчо! Красновато-бурый, с бензиновыми кругами жира.
А компот цвета сильно разбавленной марганцовки с одной единственной мазутной черносливиной!
А пирожное «Картошка»! Коричневая баритональная пульпа, в которой зубы вязнут, как сердце в сладостно-запретной любви (не к Флюре ли?)
Да, что ни говорите, сейчас тоже, конечно, есть и подлива, и сметана, и харчо с «Картошкой». Но не то все это. Не то нынче харчо пошло, господа. Не душевное харчо, антисоветское, безыдейное…