Шрифт:
— Где я? — спросил он по-английски.
Я плохо говорю по-английски. Поэтому мои реплики были кратки, как у Эрнеста Хемингуэя. Но тем не менее дальше все-таки последовал диалог, после которого я еще раз осознал всю философскую глубину нашего отечественного кинематографа. (Насчет глубины Хемингуэя — умолчу).
— Там же, где и я.
Пауза. Героическая попытка сфокусировать зрение на фонаре.
— А ты где?
— В Таллине.
Пауза. Напряженное усилие собрать зрачки на моем лице. Зрачки собрались и тут же с омерзением разбежались. Почти со страхом:
— Кто ты!?
— Человек.
Рот пьяного джентльмена собрался в уважительную гримасу.
— А где Пол?!
— Не знаю.
Мужчиной овладело отчаяние:
— Слушай, — сказал он. — Еще раз: где я?
— В Таллине.
Я далее не буду повторять слово «пауза». Потому что паузы следовали перед каждой его фразой.
— А что это такое — «Тэллн»?
— Это город.
— Город.
— О’кей. Город. А где он, этот город.
— В Эстонии.
— В Эстонии. О’кей. А что это такое — «Истоуниэ»?
— Страна.
— Фантастика!.. Меня зовут Юджин.
— Очень приятно. Владимир.
— Оу, йес. Очень приятно.
Он вдохнул, икнул и начал эпически:
— Мы пили с Полом джин в баре «Дохлая лошадь», потом мы пили с Полом виски в баре «Беременный трубочист». Потом мы пили в аэропорту. Но это уже я плохо помню… О’кей… Слушай… Сейчас утро или вечер?
— Вечер.
— О’кей. Вечер.
Он достал из портфеля бутылку, как выяснилось, джина и отпил из горлышка:
— Будешь?
— Нет, спасибо.
— Как хочешь. (Эз ю уиш). А после вечера всегда бывает ночь, — нравоучительно резюмировал Юджин. — Он даже заметно протрезвел после отхлеба. — Это факт.
— Вне всякого сомнения. Железная логика.
— О’кей. Я никогда не пьянею.
— Это заметно.
— Спасибо. Будем следовать фактам. Ночь — это время, когда люди спят. Так?
— Так.
— Чтобы утром проснуться. Так?
— Так.
— Утро вечера мудренее.
Он сказал: «Take counsel with your pillow». Что переводится примерно так: «Посоветуйся с подушкой».
Я очень хотел сказать ему: «Ты — прирожденный оратор». Но не смог. Не хватило знания английского языка.
И поэтому я спросил по-простому:
— Ты остановился в отеле?
— Я не помню, — честно ответил Юджин.
— Хорошо. Я могу спросить хозяйку моих апартаментов, даст ли она тебе комнату на ночь. Это типа 20–30 евро. Кажется, у нее оставалась свободная комната. У тебя есть необходимая сумма?
— Симпатичная?
— Кто? Комната или сумма?
— Хозяйка.
— Хозяйка? Ничего себе. Деньги у тебя есть?
— Нет проблем.
Я позвонил хозяйке. Аннетте. Типичной эстонке лет тридцати пяти. Похожей на Линду.
Рассказал о пьяном бесхозном англичанине с конкретными деньгами.
Пришлось поуламывать. Она очень боялась пьяных англичан. Пришлось взять обещание с Юджина, что он будет вести себя прилично. К половине одиннадцатого Аннетте согласилась.
На следующий день я не видел Юджина и почти о нем забыл. Да и Аннетте осталась как-то за сферой моих культурологических интересов.
Через неделю, перед отъездом я все-таки решил зайти проститься с Аннетте на завтраке.
Она сидела за стойкой бара. Далее вы, конечно, угадываете сами.
Рядом с ней сидел Юджин, который очень страстно сжимал ее ладони в своих. Поглядев на них, я понял, что им не до меня.
Все-таки, что ни говорите, на белом свете не так много интересных сюжетов.
А у вас есть на попе родинка?
Я уже как-то рассказывал: мой прапрапрадедушка купил мою прапрапрабабушку на рынке. Купил, полюбил — и взял в жены. Была она то ли бурятка, то ли калмычка, то ли монголка, то ли якутка. В историю семьи она вошла как Алевтина-Самоедка. Но как-то негласно все у нас ее считали монголкой. Таково фамильное предание. Что здесь правда, что вымысел, уже никто никогда не установит. Но могу сказать следующее.
С Алевтины-Самоедки, или, как ее звали просто, бабы Алёфы в нашем роду твердо установились три традиции.
Во-первых, у всех без исключения наших родственников по бабушкиной линии в лицах есть что-то монголоидное. Раскосая скуластость. Или скуластая раскосость — как угодно. Ни круглолицая мордва, ни беловолосые немцы, ни орлоносые евреи, ни волоокие персы, ни синеглазые поляки (кто только к нам в род не захаживал!) — ничего с монгольским эпикантусом бабы Алёфы сделать не смогли.
Во-вторых, Алевтина-Самоедка поселила в нашей родне непробиваемое спокойствие, уравновешенность и полное приятие жизни, какой бы она ни была. Бравый солдат Швейк с Винни Пухом отдыхают.