— Это как с тем интервью, Хеймитч? Разве могли мы отказаться? — медленно выговорил Пит.

— Это было другое. Они были в своем праве, и то интервью было поводом держать подальше от вас всех остальных, — Хеймитч был явно раздосадован. — А в этот раз понятно, что поездка в Капитолий может оказаться вам не по силам, но они все равно не угомонятся и будут пытаться добиться от вас желаемого.

— Ну, они могут перестать даже пытаться это делать. Мы никуда не собираемся, — я сложила руки на груди, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен.

Хеймитч повернулся к Эффи, которая следила за дискуссией с несвойственной ей молчаливостью.

— Тебя ведь тоже вызвали? И когда ты едешь?

Глаза Эффи вдруг стали круглыми как блюдца, её взгляд бороздил пространство, задержался на каждом из нас по очереди, выдавая ее нервозность, прежде чем она ответила:

— Я отклонила их предложение, — сказала она, навязчиво теребя столовое серебро вокруг своей тарелки.

— Отклонила? Но это была вовсе не просьба, Эффи. Тебе предложили контракт, потому что твой отпуск истек. Это что, значит, что ты бросаешь работу?

Эффи ерзала на месте, поднимая и снова роняя салфетку.

— Я… Я не готова вернуться в Капитолий… — прошептала она. — И на самом деле я им вовсе не нужна.

Пит нежно улыбался Эффи с противоположного конца стола.

— Ты же знаешь, все мы будем на седьмом небе от счастья, если ты решишь задержаться подольше, правда?

Эффи слегка расслабилась и послала Питу ответную улыбку:

— Спасибо, дорогой. Я бесконечно это ценю.

Хеймитч же пристально изучал Эффи, повернувшись к ней вполоборота.

— Но ты же тогда потеряешь работу.

— Какая трогательная забота обо мне, — сказала она не без обычного своего сарказма по отношению к Хеймитчу.

— Эффи, в чем дело? Зачем ты здесь на самом деле? — спросил Хеймитч с подозрением. — Разве никому там нет дела, где ты так долго пропадаешь?

И тут приятное лицо Эффи, с умело наложенным легким макияжем — вовсе не тех петушиных оттенков, что она демонстрировала прежде — исказилось. И ее грудная клетка стала мелко дрожать, от чего ее речь стала больше похоже на всхлипы.

— Я… — она лишь открывала и закрывала рот, не в силах выдавить из себя ничего, и это длилось добрую минуту, прежде чем она смогла связно заговорить. — В тот день повстанцы ворвались в центр Капитолия. Девочки… — Эффи прикрыла глаза, как будто наблюдая за чем-то, что происходило на внутренней стороне её век. — Девочки, Минерва и Сафо… Их и других капитолийских детей забрали… — она сделала паузу, пытаясь совладать со сбившимся дыханием. — Моя сестра и ее муж пытались пробиться к месту, где держали детей. Они… — она распахнула глаза, но они все еще были затуманены от тяжких воспоминаний. У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло. И внутренний голос уже вопил: «Нет, нет, нет». — Они не прошли и километра. Их застрелили, и тела топтали другие беженцы.

Она опустила глаза долу.

— А девочки — им было восемь и одиннадцать. Они были такие… — ее голос дрогнул. — такие славные и элегантные. Такие милые, — она подняла глаза и попыталась сглотнуть слезы. Она посмотрела на меня, так как знала, что именно я, их всех присутствующих, могу понять ее горе как никто другой. — Так для чего мне ехать домой, Китнисс? Чтоб мучиться? К своей мертвой семье? Чтобы ходить по местам, где их уничтожили? — она сделала большой глоток воздуха, чтобы взять себя в руки, и деликатно утерла слезы салфеткой.

Хеймитч в эту минуту уже был бледен как полотно, и лакал жидкость из своей фляжки жадными глотками. Когда он все допил, то пробурчал едва уловимое «Мне очень жаль», и тут же шумно отодвинул стул и поднялся на ноги. Он взмахнул в воздухе рукой, как будто пытаясь отогнать знание, которое теперь на него навалилось, и, не говоря больше не слова, вышел вон. Мне оставалось лишь надеяться, что для его же благополучия, на сегодня ему хватит выпивки, чтобы забыться.

Тем временем Пит успел принести Эффи стакан воды и приземлиться на колени возле ее стула.

— Тебе не нужно никуда уезжать, совсем. Мы команда, верно? — сказала он нежно, и она рассмеялась сквозь слезы. И, отхлебывая из стакана, она закивала. Пит взглянул на меня, но я так и сидела на своем месте. Я могла лишь внутреннее кричать, на себя, в пространство.

Финник ужасно ошибался. Да и был он всего лишь дурацким порождением моей надломленной фантазии. Я была виновата во всем этом, и никто из ныне живущих, да и никто из тех, кого уже не стало, не мог бы меня в этом разубедить. Мне хотелось что-нибудь разбить или сломать, но я не умела выпускать таким образом свои гнев и боль. Они грызли меня изнутри, и я заслуживала эту пытку. Внутри у меня все смешалось, и я позволила себе заплакать. Хотя бы это я могла себе позволить — я даже чувствовала потребность в том облегчении, которое давали слезы. Я лишь слегка раскачивалась в кресле и бедный Пит — мой бедный, хрупкий камень, моя скала — не знал, что ему делать утешать Эффи или ринуться ко мне. Что разрешить его сомнения, я опустилась на колени по другую сторону от Эффи, и прислонила голову к ее плечу, прижимая ее к себе.