Я оказалась в лесу, и было это еще до того, как прах умерших в огне Двенадцатого был погребен на Луговине. Голос, который я слышала, принадлежал моему отцу, и он пел что-то знакомое мне с малых лет. Он пел, а моя грудь рвалась и горела, хотя это пламя больше не имело надо мной власти. Меня больше не волновала боль. Какое значение она имела, когда мне приходилось жить с огнем в крови? Когда я уже обратилась в огненного переродка, парящего в эпицентре целого океана пламени? Его призывы стали музыкой, которая меня объяла, не разрушая, но даря мне покой. Я ощущала себя словно в коконе, в полнейшей безопасности, о которой позабыла со дня его смерти. Даже Пит не мог дать мне настолько безусловной защиты, это было древнее как мир связующее звено между отцами и их детьми. И я вдруг полностью сдалась. Перестала бороться и последовала за звуком его голоса в лесные дебри, куда он меня звал.

***

С трудом разомкнув веки, я натолкнулась на самый теплый карий взгляд, какой мне доводилось видеть. Это напомнило мне о глупой печенке, которую отец пел мне в раннем детстве:

Помнишь, как с тобой мы запевали

Ша ла ла ла ла ла ла ла ла ла ла ди да

Вот так, вот так

Ша ла ла ла ла ла ла ла ла ла ла ди да

Лад и да.

Кареглазая девчонка

Порой он подправлял слова, и девчонка становилась то сероглазой, то голубоглазой — в зависимости от того, пел ли он эту песенку мне или…

Я часто заморгала, пытаясь припомнить, что случилось и унять бешено стучащее сердце. На меня озабоченно глядела сверху-вниз Доктор Агулар. Под спину мне подложили мягкую подушку, и я увидела, что я у себя дома.

— Ты в порядке? — спросила она негромко, убирая у меня со лба спутанные пряди волос.

— Думаю, да, — ответила я, хотя шею и грудь саднило так, как будто на меня недавно приземлялся гигантский валун. Я попыталась приподняться, но она зашикала на меня и осторожно уложила обратно.

— Полежи пока. Тебе надо немного отдохнуть.

Она порылась в раскрытом на полу врачебном чемоданчике, и, достав оттуда крохотный фонарик, посветила мне им прямо в глаза. Удовлетворившись тем, что она там увидела, она присела на корточки и настрочила в своем блокноте записку.

— Что со мной произошло? — спросила я сухим и напряженным голосом.

— Ты стала задыхаться и потеряла сознание. Доктор Аврелий только что мне позвонил, чтобы я проверила, как ты, — Доктор Агулар усмехнулась. — Ты крепко его напугала. Вряд ли он скоро такое позабудет, — осторожно присев рядом со мной на диван, она проверила мой пульс. — Он будет счастлив узнать, что сотрясения мозга у тебя все-таки нет.

От моей прежней пылающей ярости теперь остались лишь едва тлеющие угли меланхолии. Я снова медленно впадала в оцепенение, и груз несчастий уже опять невыносимо давил на мои плечи. И хоть я ничего и не делала, но была измотана до крайности, так что могла, казалось мне, проспать теперь неделю. Воспоминание об отце, о его дивном голосе, который пел мне, снова заставило меня разрыдаться. Уткнувшись лицом в подушку, я предалась слезам, пока подушка не намокла почти насквозь. Мне не хотелось, чтобы Доктор Агулар видела, как я страдаю, но и сдерживаться больше не оставалось сил.

— Ох, эй, все нормально… — сказала Доктор Агулар мягко, растирая мне предплечье в том месте, где из-под рукава футболки была видна голая кожа. Потом она взяла другую мою руку и проделала то же самое и с ней, а заодно размяла углубления между пальцев, осторожно разгоняя мне кровь. При иных обстоятельствах подобное прикосновение показалось бы мне нарушением моего личного пространства, но сейчас оно смогло меня успокоить, и уже через несколько минут я пришла в себя и перестала плакать. Когда это случилось, я наконец повернулась к ней, испытывая ужасное смущение.

— Простите, — выдавила я.

— Не стоит, — она улыбнулась, и я впервые ощутила, что за ее внешним спокойствием кроется настоящая буря, которую скрывали внимательный взгляд и симпатичное личико, как будто ощутила внезапный порыв ветра. И это так не вязалось с ее всегдашней сдержанностью, что заставило меня еще раз взглянуть на нее.

— Нелегкое время, Китнисс. Я бываю у стольких людей: у них вроде как простуда, или проблемы с желудком, или бесконечные боли в сердце, кто-то страдает головокружениями и обмороками. Я вижу разные симптомы, но все они вызваны одной и тоже хворью, — она печально покачала головой. — Не извиняйся за то, что больше уже не можешь этого выносить. Все это переживают. Все мы скорбим, и это еще долго будет продолжаться, если вообще когда-нибудь закончится.

— Не выношу одиночества, — прошептала я, словно раскрывая грязный секрет.

Доктор Агулар подняла глаза к потолку и глубоко вдохнула.

— Я тоже его не выношу. В Тринадцатом все время кто-то был поблизости. Там человек никогда не оставался наедине с собой, разве что ночью, и то рядом была семья. Когда же я приехала в Двенадцатый, первое, с чем мне пришлось свыкнуться — подолгу быть одной, — Доктор Агулар одарила меня грустной улыбкой. — Мой сын в Четвертом, помогает его отстраивать. Он ненамного старше тебя. Я понимаю, отчего он выбрал это — мы должны делать то, что считаем нужным, как бы тяжелы ни были наши потери. Это и мне дает силы жить дальше, помогать людям, чтобы они хотя бы немного пришли в себя. После дня такой работы идешь домой уже не такой опустошенной. Ты меня понимаешь?