Лишь сам Пит понимал такие вещи. Он прошел вместе со мной через огонь, воду и медные трубы, и даже через что похуже, но все равно все время старался взглянуть на мир незамутненным, незлобным взглядом, понять своих мучителей. И я не смела оставаться в постели перед лицом того, как он вел себя в подобных обстоятельствах.

Напомнив себе об этом, я решила пойти в ванную и встать под душ. Я до упора выкрутила оба крана с водой — прежде я себе подобной роскоши не позволяла. Ведь все наши дома построил и напичкал разными удобствами Капитолий, и я отрицала эти удобства порой на уровне инстинктов. Но сегодня мне хотелось о себе как следует позаботиться. Поток воды в огромной душевой кабине расслабил меня, как только я под него шагнула. Я просто таяла под этими теплыми струями, намыливаясь жидким шампунем, который мне давно нравился. Он пах лишь чистотой и свежестью, и никаких тебе фруктовых или цветочных излишеств.

Проведя мыльными руками по коже, я дотронулась и до выступающих на коже шрамов, которые оплели мне спину, талию и немного грудь. Маленькие их борозды изрезали правое предплечье и плечо, заползли на шею и на бедра. В Капитолии старались их нивелировать, но даже полировка всего тела не помогла до конца справиться с такими глубокими шрамами. Поначалу меня этот вовсе и не волновало — мне никогда не хотелось забывать, до чего жестоки бывают человеческие создания. И все же иногда мне хотелось снова почувствовать себя неповрежденной, гладкой. Сейчас, когда я стала регулярнее питаться, моя кожа выглядела уже получше, но ее прежняя смуглая нежность исчезла, я вся была испещрена следами огненных прикосновений, и мне было от этого не по себе.

Вслед за такими мыслями в душе пробудилось чувство вины. Воспоминания о Прим прогнали ощущение комфорта, которое дарило прикосновение теплых струй. Она должна была бы жить. Она могла бы стать врачом, выйти замуж, родить детей. Но стала только пеплом, который ветер разметал на все четыре стороны. Стоило мне об этом подумать, и меня пронзила утроенная боль. Как я вообще смею думать о своей гладкой коже и нежном жидком мыле?

Яростно закрутив воду, я начала жестко вытираться. Впрочем, сделать это именно жестко было задачей не из легких, учитывая, насколько мягкими были большие полотенца, которые Капитолий развесил в моем доме. Меня подкосили тяжкие мысли, и моя полнейшая немощь под натиском ужасной горечи. Снова ощутив, что соскальзываю в темноту, я попыталась этому сопротивляться. Войдя в мою позолоченную роскошную спальню, я уселась в мягчайшее кресло. Аккуратно расчесала спутавшиеся волосы, которые теперь после зацепившей меня бомбежки Капитолия были длиной едва ниже плеч. Осмотрела то, что стояло на подзеркальнике. Там оказалась целая батарея нетронутых баночек с кремом, бальзамами и пудрой. Нашлась там и элегантная белая шкатулка, в которой оказалось множество выдвижных отделений. В верхнем — множество оттенков теней и румян. Во втором — помада и карандаши для губ, в нижнем — множество кисточек и щеточек для нанесения всего этого добра. Краситься сама я не умела, да и не стремилась, так что шкатулку я решительно захлопнула и взяла баночку с кремом от моих ожогов, который я, несмотря на предписания врачей, тоже прежде и не открывала. Стоя я втирала его в свои шрамы до тех пор, пока они не смягчились и не стали гораздо меньше выделяться на фоне остальных моих участков кожи, что мне и требовалось. Сочетание эффекта от теплого душа и увлажняющего крема снова помогло мне заметно расслабиться.

Потом я отправилась к своему огромному гардеробу и распахнула его дверцы. Забавно, но все, что я на самом деле носила каждый день, легко уместилось бы в крошечную тумбочку, если бы я решила все туда сложить. А вся остальная моя одежда была прислана мне из Капитолия, и обычно я попросту ее игнорировала. Ведь она заставляла меня думать о Цинне и о дружбе, которая нас с ним связывала, о том, как его руки легко, но уверенно обращались с каждым куском материи, за который брались, превращая нечто неживое в произведение искусства. Я думала о том, как его вера в меня и его видение превратили мои недостатки в мои сильные стороны, подарили мне уверенность в себе. Стоило мне подумать о том, как много он для меня значил, и мои мысли тут же перескакивали на то, как его до смерти избили у меня на глазах, а я ничего не могла поделать. Я упорно отгоняла от себя эти видения, раздвигая множество вешалок с гламурной одеждой, чтобы добраться до более простых платьев, которые, к счастью, Эффи тоже догадалась включить в состав моего предполагаемого приданого.

Эффи.

Весь сонм людей, которых я любила, но которых больше не увижу, стал мелькать передо моим мысленным взором, повергая меня в ужас, как в детстве, когда я думала о злобных призраках из старых сказок. Я замерла и накрыла голову руками, заорав:

— Хватит! Не надо!

И я постаралась как можно медленнее и глубже вдыхать и выдыхать. Мне нельзя было этого допустить. Нельзя было впустить в себя все тот же ужас, позволить, чтобы зияющая дыра, которую оставило в душе исчезновение дорогих мне людей, засосала в себя светлые о них воспоминания. Мне надо прекратить всякий раз впадать в прострацию из-за таких воспоминаний, иначе это продлится до моего смертного часа. Который вскоре может наступить, позволь я своей депрессии воплотить в жизнь мои ужасные предчувствия. Я должна найти способ предаваться воспоминаниям без того, чтобы сотни острых ножей при этом вонзались в меня, лишая способности двигаться и даже желания жить дальше.

Придя к такому заключению, я полностью отдалась процессу выбора одежды. Для охотничьей куртки и брюк было слишком жарко. Мне хотелось надеть платье, но лишь такое, какое носили в моем родном Дистрикте. Чтобы оно было удобным и напоминало бы мне о том, кем я была. После недолгих поисков мне удалось найти подходящее платье — желтое, с узором из бабочек, сидящих на нежных белых цветах. Хотя у него был воротничок, мне оно приглянулось V-образным вырезом и перламутровыми пуговицами, спускавшимися до линии талии. Длина юбки-колокола доходила мне до колена, короткие рукава-фонарики лишь прикрывали плечи, прихваченные внизу подвижными резинками. Платье было моего размера, но так как я исхудала, сейчас слегка на мне висело. Его фасон, казалось, делал меня выше, чем я была на самом деле. В нижней части шкафа у меня рядами стояли туфли и разная обувь на любой случай, включая туфли на невероятных шпильках, ботинки с открытыми носами, но ничто из этого не казалось мне практичным. В конце концов, я просто натянула носки, чтобы потом надеть на них свои каждодневные ботинки.

Волосы у меня пока еще так и не высохли, и я оставила их распущенными, решив заплести после завтрака. Заправив кровать, я направилась в кухню. И мне было слышно, что там Сальная Сэй и Пит уже колдуют над нашим завтраком. Маленькая внучка Сэй, Дейзи, та, которая жила в своем собственном мире, тоже была там и играла за столом с тряпичной куколкой, сшитой из носка. Все они были так погружены в свои занятия, что не заметили, как я подошла к буфету, чтобы взять там плетеные подставки под тарелки, собираясь постелить их на стол. Первым внимание на меня обратил Пит, который в этот момент подогревал буханку хлеба и тут же бросил это занятие. Он замер и будто бы застыл на месте, а выступивший на щеках яркий румянец не мог скрыть даже легкий свежий загар. И он пожирал всю меня глазами — от растрепанных волос до краешка подола платья. И я невольно ощутила, как и к моим щекам приливает горячая волна, но я держала себя в руках, пока его глаза не добрались до моих ступней, прикрытых лишь носками. Тогда его лицо расплылось в улыбке.

— Отличные носки, — усмехнулся он и вернулся к тому, что делал, прежде чем выложить хлеб в корзину и отнести его на стол. Глаза его блеснули весельем, и лицо его было гораздо менее потерянным, чем было рано утром.

Эти слова заставили меня пошевелить пальцами ног, прежде чем отнести к столу подставки под тарелки. Сальная Сэй тоже на меня взглянула, но не стала скрывать своей реакции и даже изумленно поднесла руку к губам:

— Да тебе просто не узнать, Китнисс. Такая красавица, что… — и она потрясла головой, как будто не верила собственным глазам.