Я прижимаюсь к своему богу: – Ты подарил мне покой. И воды, и камни бесконечной вселенной, и все сокровища мира, всё ничто, всё прах…»

Лёгким танцевальным движением Павел перебросил вазу прямо на крышу припаркованного внизу «Бентли». Раздался жуткий грохот.

Из мельтешения затем происшедших событий ему больше всего запомнился булькающий речитатив охранника:

– Я не знаю! Я не знаю! Никто не подходил к машине! Я выскочил из дома и вижу только пробитую крышу и осколки на тротуаре! Мистика какая-то…

Павел курил на балконе. Аркадий Борисович пронзительно смотрит на него с улицы.

– Что вы хотите? – сказал Павел. – Патриаршие пруды рядом. Вот за тем углом Аннушка разлила масло. Опасные края!

– Не страшно! – сказал Аркадий Борисович. – Машина застрахована.

Жена вошла на балкон с черепком в руке.

– Мальчишеская выходка! – со спокойной ненавистью сказала она. – Я тебе этого не прощу!

Он докурил и послал воздушный поцелуй Мефистофелю:

– Спасибо, коллега!..

______/////_______/////_______

Он поужинал и лениво рассматривал рыбок в аквариуме. Аквариум был второй достопримечательностью кафе «Тоехара» после Эразма.

Рыбопромышленник позвонил ночью. Это был его излюбленный ход. Чувствуя назревающий скандал, он скороговоркой докладывал о чудесном избавлении рыбаков от стихии, что все существующие проблемы будут разрешены….

– Ты только не волнуйся, Паша! – радостно закончил словоизвержение рыбопромышленник.

– Когда? – зло спросил он, окончательно проснувшись. Словоизвержение пошло на вторую попытку.

– Если через три дня груз не полетит в Москву, тебе пиздарики! – сказал он. – Hasta la manana!

В кафе вошёл угрюмый парень восточной наружности и сел за столик Эразма. Некоторое время они заговорщически шептались. Затем Эразм представил ему парня:

– Познакомьтесь, Павел. Это Никодим, наш местный правдолюбец.

– Имя какое-то больно литературное. Это псевдоним?

– Самое настоящее! – лицо парня растянулось в на удивление трогательной и простой улыбке. – Дело в том, что я этнический калмык. Наш народ крестили в православие относительно недавно, лет двести назад. Поэтому, говоря современным языком, архаические имена до сих пор популярны.

– Ясно, – сказал Павел. – И за какую правду боретесь?

– Хороший парень, – сказал Эразм, когда Никодим вышел по нужде. – Только без царя в голове. Например, полагает, что его оскорбил Пушкин.

– Который Александр Сергеевич? – переспросил Павел. – Солнце русской поэзии?!

– Совершенно верно.

– Покойный-то ему чем не угодил?!

– Ну как же «… и друг степей калмык». Полагает несправедливым, наш дорогой Никодим, что его по определению приковали к степям, баранам и прочей немытой романтике. Пушкина оправдывает единственное: что сделал он это не по злобе, а так, по легкомыслию, рифмы ради.

Душа Никодима действительно тянулась к бесконечности. В морской стихии, всепоглощающей и бездонной, ему виделась истина, если не в последней инстанции, то, во всяком случае, где-то рядом.

Никодим родился и вырос в Новосибирске, там же окончил биофак местного университета. На распределение на остров он напросился сам, тем более что желающих ехать продвигать науку на край света не было.

Репутация скандалиста и правдолюба прилипла к нему как-то сама по себе. Город был небольшой, его требование к руководству научно-исследовательского института, куда он поступил на работу старшим специалистом прогнозной промысловой лаборатории, не искажать данные о миграции лососевых рыб рвануло почти как атомная станция в Фукусиме.

Его ненавязчиво уволили, центральная городская газета статью, правда, напечатала, но несколько аляповато: получалось, что с рыбой вроде как плохо, но всё равно её много.

Никодим подал на газету в суд, иск отклонили, он менял рабочие места как перчатки, по ходу вступая во все партии, отделения которых были на острове.

Заявление о приёме в национал-большевики он направил лично Лимонову, но тот не ответил: либо письмо не дошло, либо сидел как обычно в кутузке.

Короче говоря, в партиях он тоже не задерживался.

– Вы бы дали парню почитать графа Кропоткина или Бакунина, – сказал Павел Эразму. – А то в его анархизме сказывается явное отсутствие теоретической подготовки.

В текущий момент Никодим пребывал в смертельной схватке с главрежем областного кукольного театра. Театр в самом деле был недурной. Павел видел спектакли, причем, как ни странно, в Москве. Перещелкивая телевизионные программы, случайно наткнулся на репортаж о гастролях, восхитился увиденными сценками и пошёл на представление. Спектакль был сделан в конъюнктурной манере сочетания актёров и кукол, но удивительно точно передавал фантасмагоричность Гоголя, горького пересмешника человеческих страданий. И назывался с такой же противоречивой претенциозностью: «Первый сюрреалист планеты».