Ее желание здесь вообще никого не интересует.

— Но я же, почему-то, остановился!

Отбивает его руку сильным ударом. Рывком поднимается в сидячие положение. Кладет лицо в руки, тяжело вздыхая.

— Какой ты благородный.

Говорит скорее для галочки. Хотя ей так тяжело и больно.

Устала, всего лишь устала.

Почему он вел себя так? Поцеловал — называет грязью, пренебрегая случившимся. Занялся любовью — делает вид, что ничего и не было. Она помогает ему, он даже не благодарит. Спасает ее, а затем снова строит из себя неизвестно что. Приводит другую девушку в их башню и говорит, что все это — мелочи.

Конечно, мелочи. Ничего страшного.

— Ну что ты?

В сумраке видит ее подрагивающие плечи и сгорбленную спину. Распутанные волосы, лежащие на выступающем хребте.

Слишком обидчива стала эта Грейнджер. Ну, была здесь Мария, а дальше? Ничего смертельного ведь не произошло, так?

Хотя он прекрасно понимал, что, если бы Гермиона вела себе подобным образом, вспышки его гнева испытала бы сильнейшие. Крики, психи. И до драки бы дошло с тем самым парнем, который бы заявился сюда. И ни о каком прощении и речи бы не пошло, потому что Драко не прощает.

Хотя… какой там парень у гриффиндорки? Смешно даже.

Однако он — не она. И это было главным оправданием во всех поступках.

Она умеет прощать, он — нет.

— Угомонись уже, — бросает. — Еще скажи, что обиделась.

Тяжелый вздох, всхлип.

Черт побери тебя, Малфой.

Еще скажи, что обиделась. Разве не видно, что это так?

Поднимает взгляд на окно. Большие капли приросли к стеклу, периодически падая на землю, сдуваемые порывами ветра. Тяжелый воздух с силой врезался в стены, проникал сквозь структуры.

Холодно. Ей было холодно и неуютно.

— Даже если бы дело дошло до секса с ней, Грейнджер, то это было бы примерно так: трахнул — забыл.

Стон вырывается из ее уст.

Трахнул — забыл.

Прям, как он поступил с ней.

— Трахнул и забыл? Это ты припомнил нашу ситуацию?

Усмехается. На шуточки потянуло?

Внимательно смотрит на согнутое тело, на тонкие пальчики, которые зарываются в густые волосы. Оголенная часть шеи, вздымающаяся грудь.

Даже сейчас она возбуждала его. Пусть совсем чуть-чуть, где-то в глубине его сознания, однако делала это. Не осознано, просто сидя на кровати. Но даже такой вид — растрепанный, жалкий — пробуждал в нем новые чувства.

— Нет. Иди сюда, эй.

— Не трогай меня.

— Ты же не серьезно? — протягивает свою руку, обхватив ее локоть, но девушка вырывается.

— Не прикасайся ко мне.

Но он не останавливается. Привстает, положив свои ладонь на ее маленькие плечи. Наклоняется, положив голову. Вдыхает мягкий, терпкий вкус шоколада, приятно перемешанный с его запахом кофе.

— Иди сюда.

Закрывает глаза, ощущая его присутствие. Его слегка навалившееся тело, которое клонит ее к кровати.

— Пэнси, Мария – они пустышки, понимаешь? Просто шлюхи, ничего более.

Говорит и сам верит в свои слова. Они ничего не значат для него и никогда не будут. Если Паркинсон еще можно приписать к определению “подруга”, то Финч никак, кроме шлюхой, и не назовешь.

— Почему ты не можешь прийти завтра к Пэнси и сказать тоже самое? Что Грейнджер и Мария пустышки?

Ведь действительно. Парни любят повесить лапши на уши, говоря: “Ты — единственная”, а затем уходят, чтобы произнести тоже самое еще пятнадцати людям.

— Ты же сама прекрасно понимаешь, что ты — не пустышка.

Тяжелым взглядом смотрит на улицу, куда-то вдаль. На ровные дорожки, снег, перемешанный с лужами. Природа — самое красивое, что есть в этом мире, а мы не бережем ее, пренебрегаем.

— Как я могу знать это? Если ты только и делаешь, что называешь меня грязью?

Отстраняется от него, повернув в голову. Хочет видеть ясные глаза, но замечает только печальный оттенок серого.

— Ты зацикливаешься на чистоте больше, чем я, — ложится обратно на кровать. — Если бы это было главной проблемой, Грейнджер.

А проблем было более, чем достаточно. Мать, отец, Волан-де-Морт, убийство грязнокровки, Пожиратель. И все это для двоих подростков, которые пять минут назад выяснили, кто и кого куда-то привел.

— А я и не знаю твоих проблем! Я тебе нужна только в определенных ситуациях.

Отворачивается, смахивает слезу.

Ему было больно — она приходила. Ему было плохо — она приходила. Он был в ярости — она приходила. Он в отчаянном состоянии — она приходила.

А когда ей было нехорошо? Где находился он? Веселился с Марией, разговаривал с Блейзом? Занимался своими чертовыми делами, под вечер вспоминая о грязнокровке? Потому что, когда приходила ночь, друзья исчезали, и появлялись проблемы. И только с помощью Гермионы он мог вырваться из этого состояния, удушливого и пожирающего.