— Ты не думала сама, сколько боли можешь причинять?

— Кому?

Замирает, вздрогнув.

Она? Интересно, когда это было, чтобы Гермиона сделала неприятно кому-либо? Да еще и так, чтобы Драко застал этот случай.

— Например, мне. Когда обжималась со Страцким, когда защищала его, когда гуляла с ним? Или, например, когда хотела покончить жизнь самоубийством.

Небрежно говорит. Пытаясь скрыть чувство вины за тот раз, что она прыгала с крыльца. Чувство стыда за все свои проступки. И легкую ярость, что она прогуливалась с Ленни вчера.

— Чем же? Когда я помогала тебе, приходила, когда тебе кошмары снились? Когда прощала твое обращение ко мне? Когда пыталась найти оправдание всем твои глупым словам и жестам?

Но ведь он не просил ее делать это. Девушка сама хотела и поступала так, как считала нужным. То, что он принимал это, никак не относилось к ней.

Гробовая тишина медным омутом охватывает сознание, влечет его в глубинную даль. И держит там долго, слишком долго. И выпускает только одного с громким вздохом:

— Это была твоя собственная инициатива.

И снова — грохот от грома, который, видно, злился от чего-то. Злился и плакал слезами, что опадали на землю. Что появлялись на лице у девушки, сидящей спиной к парню.

Сглатывает, чувствуя, как жидкость разрезает щеки. Еще раз и еще. Оставляя следы на подбородке, скатываясь на руки.

Холодно. Ей было так холодно.

Так чертово плохо от того, что он сидел рядом и делал еще больнее, еще хуже, чем было ранее. Сидел и заставлял задуматься о том, что не следовало ей приходить за помощью, ожидать ее от этого человека.

— Это правда?

Выжидающе смотрит на нее. Ждет.

Это то, что его интересует. То, о чем он думает.

Хочет удостовериться в сказанном — Грейнджер любит его. И он бы поверил, не будь двух факторов, говорящих против этого.

Как можно любить человека, который должен убить тебя? Считая с тем, что он ненавидел и презирал тебя всю жизнь.

И как грязнокровка может чувствовать такое к аристократу?

Как?

— То, что ты сказала вчера?

Вчера?

А, когда она рыдала, прося о пощаде? Сказала те убивающие и, в тоже время, приятные для человека слова.

Я же люблю тебя, Драко!

Правда. Это, безусловно, было правдой. И совсем не зависело от того, что, под страхом смерти, человек может начать говорить, что угодно, лишь бы продлить свою короткую жизнь хоть на день.

— Неважно.

Худое тело падает на кровать, подлетев к воздуху с простынями. Они приятно ласкали кожу, и девушка прикрыла глаза, проводя пальцами по ним.

Тепла. Она хотела тепла.

— Это правда?

Требовательный тембр, почти ругательный.

За что?

Да непонятно. Просто Драко хотелось поскорее узнать, являлось ли то признание действительным?

По правде говоря, сотня девушек признавалась в симпатии к нему, теша самолюбие парня. И он, окинув их улыбкой, продолжал идти вперед, расправив плечи. А те провожали его влюбленным взглядом, радуясь тому, что он подарил им свой взор.

Дуры. Они все были дурами. Но не она, не для него.

— Это правда?

Порывисто, покрывая ее кожу мурашками.

Достало. Как же ее все это достало, надоело!

— Да, Малфой! — прошипев, отвечает она. — Еще одна дурочка любит Драко.

Замолкает. И, кажется, что читает все его мысли. Слышит каждый вздох и нервное дыхание.

Он не ответит ей взаимностью, нечего и ждать.

— А что насчет тебя?

Знает, что не скажет хорошего слова, однако хочет поставить в неудобное положение. Ну же, Малфой, чего ждешь? Давай, скажи, что терпеть не можешь девушку, которая призналась тебе в своих чувствах!

— Не знаю.

Дыхание перехватывает. Железный обруч вдруг с силой охватывает горло и не дает тому вдохнуть хоть глоток воздуха.

Не знает. Не знает, черт возьми.

Поворачивается на другой бок, лишь бы только не видеть его лицо, спокойное и слегка заинтересованное происходящим.

Может, он и знал ответ, но не мог самому себе в этом признаться. Да и не следовало делать это.

…тебя не поймут, Драко.

…ты не должен любить грязнокровок.

…презирать магглорожденных — дело аристократов.

И он никогда не сможет любить Грейнджер. Потому что неправильно это. Потому что стыдно.

Ему было стыдно любить такую, как она.