– Он вам встречался? – осведомился Серёгин у Мирного.

А Мирный лишь плечами пожал.

– Наших бомжей я практически всех знаю… Но этого, «Шубина», впервые вижу…

Выходит, что Шубин скрывался от милиции. Жил в штольне, к другим бомжам приходил редко… Присмотревшись к фотороботу, Пётр Иванович понял, что сам видит его впервые.

– Саня? – обратился он к Сидорову. Сержант глянул и покачал головой:

– Неа…

И тогда Серёгин решил спросить о Шубине у обитателей изолятора. Сидоров и Казаченко приводили их по очереди. Кинув глазом на предложенный портрет, они отвечали:

Ведёркин:

– Не знаю.

Крекер:

– Не тусовался.

Додик:

– Алкаш. По катакомбам не ползал, у Сумчатого не вертелся. Не знаю, наверное, Кашалотова «наседка».

Уж:

– Да не вешайте вы на меня мокруху, я не убивал этого типа!!

Утюг:

– Чего вы мне бомжей пихаете?! Я приличный человек!

Сумчатый:

– Крот!

Ответ Сумчатого заинтересовал Серёгина больше других. Пётр Иванович даже достал бланк протокола и отыскал в ящике стола пишущую ручку, отбросив три непишущих.

– Крот? – переспросил он, приготовившись записывать показания.

– Все – кроты, все – кроты, – запыхтел Сумчатый, трясясь, словно медуза. – Все кроты, ехидные, как мымры… Все кроты в ихнем кротовом кротовнике… мерзкий попугай!

– Хватит притворяться! – рассердился Серёгин, начёркав в протоколе. – Вы его знаете, или нет?!

– Крот! – пискнул Сумчатый.

– Всё ясно, – вздохнул Серёгин и скомкал испорченный бланк. – Саня, спрячь этого «крота» с глаз долой…

Сидоров потащил Сумчатого обратно, в изолятор, и из коридора слышались вопли:

– Кроты-ыы! Мымры все, ехидные!! Ехидны кротовые!... Мерзкий попугай!

Мирный уволок бомжа Васю обратно, на Гладковку – наверное, будут разыскивать там пропавшего Зямыча, да изгонять чертей из частного сектора. Не клеилось только с Валерией Ершовой. Едва она отходила от стола Карандаша и садилась на диванчик для посетителей – в памяти начинали проступать кое-какие черты Геннадия. Но едва она пыталась начать его описывать – всё сразу же улетучивалось, и она не могла назвать ни единой приметы своего знакомого.

– Вот, когда я не говорю о нём – я вспоминаю, каким он был, – жаловалась Ершова Серёгину после очередной неудачной попытки составить фоторобот «Геннадия». – А как только мы начинаем его рисовать – всё забывается, и я не могу ничего сказать…

«Как такое может быть? – удивлялся про себя Серёгин, беседуя с заплаканной Ершовой. – «Когда отхожу – вспоминаю, начинаю описывать – забываю»…». И тут Петру Ивановичу вспомнился Карпец. Так он вёл себя нормально, но едва его начинали спрашивать о пропавшем деле Светленко – он проваливался в некий транс. В тот же миг с высоты небес явилась догадка, стукнув Петра Ивановича по голове. Выборочный гипноз! Такой же, как был у Карпеца, только уровень, пожалуй, повыше, потому что Ершова не впадала в транс и не глупела, а просто забывала. И, если у Ершовой тоже – выборочный гипноз – значит, её Геннадий каким-то образом связан со Светленко и… с Тенью! Они с Сидоровым уже рисовали фоторобот Тени. Получилось, конечно, не «да Винчи», но узнать можно. Серёгин нашёл этот фоторобот в ящике стола и предъявил Валерии со словами:

– Это – Геннадий?

Да, этот тип был больше всех похож на Геннадия. Валерия Ершова узнала в нарисованном лице черты того странного человека, который победил двоих крепышей-киллеров, который прыгнул вместе с ней с четвертого этажа, и который получил из-за неё гайку… Но едва Ершова раскрыла рот, чтобы ответить утвердительно, её рот сам по себе изрёк:

– Нет, я его не знаю.

И при этом Валерия выглядела совершенно спокойной, будто бы она просто – не знает. Хотя по-настоящему она изо всех сил старалась заставить себя сказать правду, или подать хоть какой-нибудь знак о том, что она врёт не по своей воле. Но «не своя» воля оказалась настолько сильна, что Ершова не могла справиться с собственным туловищем, и оно позволяло себе только те движения, которые позволил ему таинственный гипнотизёр.

И только выйдя из милиции на улицу, Валерия Ершова почувствовала, что «не своя» воля сошла на нет, и она может управлять собой. Она хотела броситься к первому встречному, рассказать ему всё, а потом – уговорить его пойти за неё к Серёгину. Она даже подбежала какому-то парню с прямоугольной коробкой, которую тот тащил в жёлтом пакете.

– Извините! – крикнула она, и незнакомый человек остановился, уставившись на Ершову с удивлением.

Но едва Валерия собралась сказать ему всё, что хотела, её язык сам по себе выговорил:

– Извините, я перепутала вас с одним своим знакомым.

Парень с коробкой пожал плечами и двинулся дальше, а Валерия Ершова просто осталась стоять посреди дороги.

====== Глава 97. Всплытие Кашалота. ======

Кашалот хорошо подготовился к предстоящей смертельной стрелке с Тенью. Сначала он долго стоял перед зеркалом и внушал себе, что не должен подписывать ничего, что будет подсовывать ему Тень. Потом нашёл в ящике своего стола пистолет, почистил его, зарядил и – засунул в карман – для верности, если Муравьед промажет. Вообще, Кашалот пожалел о том, что выгнал Эммочку – без неё его обширный особняк начал потихоньку зарастать серой грязью и аллергенной пылью. У Кашалота даже начался аллергический насморк…