Вот что он узнал от Веткина. Взвод, если только можно было назвать взводом оставшиеся два пулеметных

расчета, прикрывал отход батальона к небольшой высотке. В бою Ельшин сам сменил первого номера у пулемета. Веткин видел в бинокль, когда поднялся на высотку, что сразу несколько разрывов накрыли обе пулеметные точки. В живых там никого не осталось. У повалившегося пулемета Ельшина виднелась горка земли, из которой торчала нога…

Подошли немцы, попинали ногами и, смеясь и жестикулируя, скрылись в лощине…

Несколько дней после этого рассказа Савченко не подходил к Веткину; словно тот был повинен в гибели Ельшина.

Савченко поведал эту историю Макару Максимовичу.

— Да — а, — раздумчиво сказал тот. — Скромняга Ельшин никогда не рассказывал о себе.

— Он дома сейчас? — нетерпеливо спросил Савченко. — Увидеть мне его надо. Непременно, Макар Максимович.

Макар Максимович понимал состояние фронтовика, рвущегося увидеть своего спасителя, только ведь Ельшина надо подготовить к такой встрече. Потерял человек всякую надежду на восстановление своего доброго имени. Недаром же говорил тогда, на пенечках, что еще не вернулся с войны.

— Ну вот что… тогда пойдем ко мне, полковник. Ты у меня посидишь, я его подготовлю к встрече… вместе пообедаем, фронтовое братство вспомянем. Да и заночуешь. У меня целый дом пустует.

— Горю нетерпением, — Савченко быстро поднялся со стула и зашагал первым к выходной двери.

Познакомив Корнеевну с необычным гостем, Макар Максимович пошел к Етьшину.

Алексей Михайлович ремонтировал старенький чемодан. Неожиданным появлением соседа, обычно занятого в это время в музее, был удивлен.

— Ты куда это собираешься, Михалыч?

— Да вот для Гали готовлю. В Москву и в Тамбов собирается. С бабкиным домом решать надо.

— Конечно надо, — согласился Макар Максимович. — А я тебе весточку добрую принес… живую, можно сказать.

— Что значит живую? Загадку загадываете, Макар Максимович?

— Наоборот, отгадываю. Помнишь, ты мне заливал насчет правды, которой верить трудно?..

— Ну и что?

— Так вот… оказывается рано или поздно всплывает правда-то. Ты фамилию такую — Савченко — помнишь?

Ельшин положил на стол отвертку, которой завинчивал шурупчик, настороженно посмотрел на соседа.

— Что-то не припоминаю. А кто он такой?

— Да ты получше память напряги… Савченко Сергей Сергеевич.

— Не помшо никакого Савченко, да и не называли на фронте по имени — отчеству, вы сами знаете. Звание и фамилия… Не помшо такого.

— Ты кого-нибудь спасал на фронте, под Смоленском?

— Там все друг друга спасали, и я, конечно, спасал.

— А вот тебя человек запомнил, которого ты спас.

— Спасибо ему, что доброе дело помнит.

— А ты сам ему это сказать не хочешь?

Ельшин замер. Лицо его напряглось, под глазом забилась жилочка. Он неловко переступил протезной ногой, чтобы ближе подойти к Колодину.

— Как? Где сказать?

— Мы одного полковника пригласили помочь экспозицию музея составить, разговорились. Он со своим полком нашу станицу в сорок третьем освобождал, а в сорок первом на Смоленщине капитаном был. Вот тогда, вроде бы, и спас ты его.

— А где он сейчас? — уже возбужденно спросил Ельшин.

— Он у меня. С Корнеевной сейчас беседует. Я его позову. Ты не волнуйся только…

Ельшин сам открыл дверь и отковылял несколько шагов назад, впуская необычного гостя. Глаза его впились в незнакомое лицо пришельца, и Савченко сразу понял, что Ельшин не узнал его. Конечно, столько лет прошло! Из худенького капитана, которого Ельшин нес на руках, Савченко превратился в «полновесного полковника». Но Савченко сразу узнал Ельшина. Вытянутое лицо с белесыми бровямй, крупный подбородок, словно рассеченный на две половины… Он!

Преодолевая спазмы в горле, Савченко решил произнести слова, которые должны же расшевелить память Ельшина:

— Браток, дай глоток воды… И попрощаемся. Видишь, как меня распахало?..

Как налетный ветер вдруг схватывает рябью поверхность воды, так пробежали конвульсии по лицу Ельшина, но тут же засияло лицо от радости, будто солнцем осветилась ветровая рябь.

— У*разбитого блиндажа? — глотая воздух ртом, спросил Ельшин и подался всем телом к Савченко.

Они хлопали друг друга ладонями по спине, потом уперлись руками в плечи, пристрастно всматривались в каждую черточку лица, и у каждого в глазах стоял грустный вопрос, обращенный к судьбе: как же так, столько лет жили, ничего не зная, и только невероятный слу чай свел…