— На войне надо как? — вопрошал старшина. — В узком окопе, набитом народом, как эта хата, сумей пройти, никого не задев. В открытом поле, где, кажется, никого нет, непременно выследи и сшиби врага, иначе он тебя сшибет. Ты — или тебя.

— Он вас научит, — усмехнулся дядя Вася. — Мудрец да и только!

— А что, не так? — обиделся Чулков. — Тогда скажи, как? Объясни им, юнцам, чем война отличается от стихов, которые они учили в школе. Как там, у Пушкина? «Дика, печальна, молчалива, как лань лесная боязлива…» Так или не так?

— Как у Пушкина, я не упомню, а вот про войну ты толкуешь с ними не совсем так.

— Значит, ты против того, что на войне надо сначала съесть мясо, если его положили в котелок, а потом — все остальное? Обычно люди сперва едят суп, потом мясо, а на войне все наоборот. А почему? Да все потому, что убить могут, пока ты до мяса доберешься…

Чулков, наверное, долго бы еще философствовал, если бы не ударил совсем рядом снаряд, от которого затряслась изба, и посыпались из окон последние остатки стекол. Мы с Петром невольно пригнулись.

Последовали новые разрывы, но уже дальше.

— Ладно, хлопцы, ложитесь-ка спать, — сказал нам дядя Вася, — с утра работать. Тут, чай, много оружия собрано, и требуется привести его в порядок.

Прилечь возле своих было негде. Только у самой двери оставалось незанятое место.

Там было холодно, но что делать… Положили вещмешки под головы и улеглись. Кто-то выходил из избы, переступая через нас. Противник методично обстреливал тылы полка. Рызрывы следовали через равные промежутки. Я никак не мог уснуть. Петр тоже не спал.

— Ты чего вертишься? — спросил я.

— Сквозит. Да и думы одолевают.

— Какие думы?

— Разные… Вот почему-то вспомнил Павла Александровича, нашего учителя литературы… Как он нам о войне рассказывал! Совсем иначе, чем Чулков.

— Иначе, — согласился я.

— А ведь он тоже из бывших солдат: всю первую мировую войну оттрубил…

Павел Александрович настойчиво внушал нам, что и на войне человек должен оставаться человеком. Как-то завел речь о собственных переживаниях в бою. Признался, что всякий раз, идя в бой или отражая атаку противника, подавлял в себе чувство страха. «Смерти все боятся, — рассуждал Павел Александрович. — Только ведут себя люди по — разному: одни и вида не подают, что им страшно, а другие распускаются, суетятся…»

Я стал припоминать, что послужило поводом для такого разговора. Кажется, «Война и мир» Толстого. А может быть, какое-то литературное произведение о гражданской войне. И не заметил, как уснул.

Ночью меня разбудил Кравчук: потребовалось срочно доставить в батальон станковый пулемет.

Я пошел в соседнюю деревню, где стояла транспортная рота. Разбудил командира и попросил выделить в мое распоряжение ездового и лошадь. Капитан с буденновскими усами измерил меня недовольным взглядом и сказал, что «ему выделять не из чего»: люди и лошади измотаны. Перевернулся на другой бок, натянул на себя полушубок и затих. Я некоторое время постоял возле него молча, потом пригрозил, сам дивясь своему тону:

— Так и доложу, что командир транспортной роты не дал мне лошадь для доставки пулемета на передовую.

Усача моя угроза не обескуражила.

— Докладывай…

Я направился к выходу и со всей силой хлопнул дверью. Это подействовал.

— Стой! — крикнул мне вдогонку капитан и зазвенел шпорами. — Какие все обидчивые стали!.. Лошадь запрягай, а ездового недам — один управишься.

— Запрягать я не умею…

— Дежурный поможет.

Мне действительно раньше не приходилось запрягать лошадей. Я даже побаивался их и откровенно признался в этом дежурному по роте. Тот хмыкнул презрительно, запряг сам и, передавая мне вожжи, обнадежил:

— Лошади у нас смирные, как овечки. Очень устают. Еле волочат сани…

Кравчук помог мне погрузить пулемет, растолковал, куда и как я должен ехать:

— Шпарь прямо через тот вон лес. За ним спустишься в глубокую балку. Потом увидишь деревню Хорошево. Там КП полка. А оттуда до батальона любой дорогу покажет.

Лес, о котором говорил Кравчук, виднелся метрах в пятистах от нас. Не доезжая до него, я увидел справа несколько трупов, наполовину занесенных снегом. Судя по одежде, не бойцы, а местные жители. Один из убитых лежал так, что по его ногам не единожды, наверное, проезжали сани. Я постарался не задеть их полозом.

Из живых первым на моем пути оказался тог самый рядовой Дунин, которого Кравчук поставил в пример мне и Петру. Он затаился в лесной чащобе, между штабелями боеприпасов. Сидел на порожнем ящике, положив винтовку на колени, и грел руки над костерком, загороженным от противника высокой снежной стеной и прикрытым сверху еловыми ветками. На его давно не бритом лице выделялся большой нос, посиневший от холода.

— Ну, как вы тут? — спросил я участливо. — Скоро, должно быть, подмену пришлют?