Чулкова не было с нами в строю. Он вернулся в оружейную мастерскую и, наверное, ждал там нашего возвращения. А мы все ближе подходили к Красной площади.

Потом колонна остановилась. Объявили, что парад состоится, и мы примем в нем участие. Командиры проинструктировали нас, как надо отвечать на приветствие командующего парадом, как держаться в строю, проходя церемониальным маршем.

Долго кружили, прежде чем заняли свое место среди других частей, уже построившихся на Красной площади. Здесь царила торжественная тишина, ее прервал лишь перезвон курантов. В ответ на поздравления принимавшего парад по колоннам прокатилось мощное «ура!»

Стоявший впереди меня Петр был выше ростом и шире в плечах. Из-за него я никак не мог разглядеть Сталина, произносившего речь с трибуны Мавзолея. А тут еще пошел густой, пушистый снег. От этого, вероятно, и слышимость снизилась. Я схватывал лишь отдельные слова и фразы. Наиболее отчетливо услышал: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

Откуда-то на площадь донеслась канонада праздничного салюта. Торжественно загремел оркестр. И, повинуясь протяжным командам, войска начали походный марш. Прошел перед Мавзолеем В. И.Ленина и наш сводный батальон.

Потрясенный событиями этого утра, я опомнился только в расположении своего полка, в траншее, тянувшейся вдоль заснеженного оврага. Рядом оказался начальник нашей оружейной мастерской старший техник — лейтенант Кравчук. Он шумно радовался тому, что во время парада к Москве не прорвался ни один вражеский самолет.

— Значит, умеем воевать, — констатировал Чулков.

Петр Сидоренко попытался было напомнить старшему мастеру его вчерашние прогнозы, но тут же услышал:

— Отставить разговорчики…

3

Конец ноября выдался холодным. В морозном тумане к фронту подтягивались резервы: пехота, артиллерия, изредка танки.

Снялся со своих позиций на Воробьевых горах и наш полк — он тоже стал выдвигаться ближе к переднему краю, в район Красной Поляны. Вместе со старшиной Чулковым и теперь уже старшим сержантом Петром Сидоренко (нам обоим присвоили это звание) я шагал в огромных валенках вслед за санями, на которых лежали ящики с патронами, гранатами, бутылками с горючей смесью, ручной пулемет и несколько винтовок.

У меня и Петра за плечами — карабины, у Чулкова на ремне кобура с пистолетом, через плечо — пухлая полевая

сумка с инструментом и всякой всячиной, необходимой оружейнику. Содержимое этой сумки не раз выручало нас. Чулков, правда, ворчал, но ни в чем нам не отказывал, нужный инструмент у него всегда находился.

Под утро обоз остановился на пустынной деревенской улице, а роты проследовали дальше. Впереди громыхала артиллерийская канонада, над лесом вспыхивали ракеты, в темном небе багрово светилось зарево пожара. Мы подошли к той черте, где надо стоять насмерть.

Чулков, словно угадывая мои тревожные мьЬли, неожиданно спросил:.

— О чем говорили на комсомольском собрании?

Я замерз, разговаривать не хотелось. Но Чулков подступил вплотную и ждал ответа. Его, крепко сбитого, приземистого, мороз, казалось, не брал.

— Говорили, как надо бить фашистов, — ответил я.

— Как же?

— Чтобы не прорвались к Москве.

— Все правильно… Теперь пошли погреемся, а потом займемся, чем положено заниматься на переднем крае. Комбат зачислил нас с тобой в свой резерв пулеметчиками. Петро один будет стараться по части боепитания. А нам — поспевать туда, где туго, выполнят ь решение собрания.

Выговорившись, старшина направился к ближайшему бревенчатому дому, постучал в покрытое толстой наледью окно. Тотчас открылась входная дверь. Вслед за Чулковым я прошел через темные холодные сени и оказался в тускло освещенной комнате. Женщина в накинутом на плечи полушубке, из-под которого выглядывала длинная белая рубашка, качала на руках плачущего ребенка. Кто-то похрапывал на печке.

В тепле меня сразу потянуло в сон. И впервые мне плач ребенка показался таким мирным >1 желанным. Ои не раздражал, а убаюкивал, гасил тревогу, хотя совсем рядом громыхала война.

На какое-то время голова моя склонилась к стволу карабина, который я не выпускал из рук. Разбудила наша полковая батарея — от ее залпа зазвенели стекла в окне, покачнулся весь дом.

— Так можно и Москву проспать, — ворчал старшина, направляясь к двери. Я поспешил за ним.

На улице у заиндевевших обозных лошадей хлопали ездовые. Мы с Чулковым, прихватив с саней ручной пулемет и несколько дисков к нему, пустились на поиски комбата. Нашли его на краю села, где оборудовался опорный пункт батальона с круговой обороной. Отсюда, с пригорка, хорошо просматривались боевые порядки стрелковых рот. Стрелки уже разгребали снег и вгрызались в землю, закаменевшую на морозе.