Впереди за лесом продолжался бой. Мы все время прислушивались то к нарастающей, то к утихающей перестрелке, посматривали на пролегавшее неподалеку шоссе. Но перед позициями нашего батальона гитлеровцы появились только на третий день. Смять нас с ходу им не удалось. Наши роты встретили их плотным огнем.

Мы с Чулковым находились в глубине обороны, чуть впереди батальонного КП, размещенного в самом крайнем доме. Однако и здесь было несладко. Отрытый нами окоп сразу оказался среди разрывов пронзительно свистящих мин и снарядов. Я не вдруг сообразил, что надо делать в такой обстановке, и, опасаясь, как бы старшина не заподозрил меня в трусости, не спешил присесть на дно окопа. Строгий мой начальник оценил это и, к моему удивлению, сказал с некоторым сочувствием:

— Сядь!

Только когда огонь чуть утих он схватился за пулемет, приговаривая:

— Получи от Ивана. Получи еще!..

Метрах в двухстах впереди я увидел немцев и тоже открыл по ним огонь из своего карабина. Краем глаза заметил, что прямо на наш окоп по глубокому снегу медленно и как-то странно, боком, ползет боец из стрелковой роты, волоча за собой винтовку. Мне хотелось помочь ему, но я ничего не мог поделать: через боевые порядки батальона уже прорвались немецкие танки.

— Приготовь бутылку и гранату! — крикнул мне

Чулков.

Бутылки с горючей смесью и гранаты лежали в нише окопа. Я пододвинул их поближе к старшине.

— Диски набивай! — приказал он.

Пришлось присесть на дно окопа перед раскрытым ящиком с патронами. Пока возился с дисками, все время слышал ворчанье старшины. Обычно он говорил мало, а тут

непрерывно бубнил что-то себе под нос. По неожиданному его возгласу я понял, что произошло что-то из ряда вон выходящее, и выглянул за бруствер. Впереди на поле дымился немецкий танк, но следовавшие за ним автоматчики не залегли. Автоматная трескотня угрожающе приближалась.

Мне стало жарко. Я передал Чулкову очередной диск и опять принялся палить из своего карабина. Перед самым окопом увидел ползшего к нам бойца. Он лежал в неглубокой воронке метрах в пяти справа и просил дать ему винтовку.

— А твоя где? — грозно прохрипел Чулков, не отрываясь от пулемета.

— Вот она, только без затвора, — виновато ответил

боец.

Чулков разъярился еще больше:

— Как так без затвора?! Зубами грызи фрицам горло!..

— Раненый я, братцы, — простонал боец.

Чулков на мгновение оторвался от пулемета, посмотрел в сторону воронки и приказал мне:

— Перевяжи его, и пусть ползет в тыл, если может.

Я торопливо порылся в своей противогазной сумке, нашел перевязочный пакет, уже потянулся руками к брустверу окопа, как вдруг пулемет Чулкова замолк.

— Гранаты! — заорал он.

Я снова опустился в окоп и лихорадочно стал давать ему гранаты. Старшина хватал их у меня из рук и сразу же бросал. Самому мне удалось бросить только одну гранату, когда Чулков снова припал к пулемету. Перед нашим окопом лежали несколько немцев — то ли убитые, то ли еще живые, на нас падали комья мерзлой земли, летела мелкая снежная пыль, шуршали осколки. А гранат оставалось всего две: одна была у меня, другая лежала в нише. Кто-то спрыгнул в наш окоп сзади. Я не глядя замахнулся зажатой в руке гранатой. Еще мгновение — и случилось бы непоправимое. Но меня опередила другая рука, до хруста стиснула запястье. И тут же прозвучал сердитый голос комбата:

— Своих не узнаешь!

По стрельбе можно было определить, что критический момент миновал. Автоматная трескотня удалялась. Справа и слева от нас явсзвеннее слышались частые винтовочные хлопки.

Я вспомнил о бойце, укрывшемся в воронке, и полез из окопа.

— Ты куда? — удивился комбат.

— Раненого перевязать.

Комбат кивнул согласно:

— Давай, давай…

Мне до этого еще не приходилось перевязывать раненых. Не пришлось и сейчас: боец лежал без движения, уткнувшись лицом в мерзлую землю. Я в растерянности застыл перед ним.

— Ты что там, богу молишься? — кричал мне Чулков. — Тебе ж фрицы голову продырявят!..

После этого грозного напоминания я вернулся в свой окоп и принялся набивать опустевшие диски, выгребая из ящика последние патроны.

Передышка оказалась недолгой. Из леса опять выползли танки, а за ними автоматчики. Все начиналось сначала.

Над головами у нас, над селом закружились фашистские самолеты. Их было много. Вокруг загрохотало, затряслась земля от разрывов бомб. Мне казалось, что после такой бомбежки мудрено остаться в живых. Но наш узкий глубокий окоп, выдолбленный в мерзлом фунте, оказался неуязвимым и помог нам не только выжить, но и принять посильное участие в отражении неприятельского натиска.

Уцелели и наши соседи. Справа и слева оживали огневые точки…

— Оставайтесь пока на месте, — приказал комбат, выбираясь из окопа.

Чуть пригнувшись, он побежал на свой КП, к уцелевшему каким-то чудом крайнему дому.

Потом, когда поступил приказ об отходе, мы с Чулковым увидели, что от большого села осталось всего пять-шесть домов. Старшина шел впереди с пулеметом на плече. Я нес диски в коробках и удивлялся тому, что, шагая в полный рост, все вокруг видишь по — другому, совсем не так, как из окопа, обстреливаемого минами, снарядами, пулеметными очередями.