В тот день от жары лущилась краска. Казалось, вот- вот воспламенится жухлая трава. Воздух, сухой и прогорклый, помутнел часов с восьми. В нем, словно в паутине, повисала клубками черная груха — мошкара. И вдруг на знойной земле услышали тревожный сигнал:

— «Тюльпан»? Я — «Бсркут — одиннадцатый! При вводе на петлю самолет резко опустил нос и накренился влево. Рулей не слушается. Сильная тряска… Как поняли?

На этом связь с «Беркутом» оборвалась.

Это случилось в 14 часов 45 минут. Як, на котором инструктором летала Полина Борщева, глубоко врезался в землю.

Никто не видел, как это случилось. На старте, в квадрате, дежурили наблюдающие. Они должны были видеть. Но и они слышали только доклад Борщевой по радио.

Командир эскадрильи рассмотрел в бинокль далеко от старта, в степи, высокий гриб пыли. Послали к нему санитарную машину.

Летчики не снимали очков. Говорили мало и сквозь зубы.

… В 14.30 она еще кормила ребенка. В 14.37 была уже на высоте 4000 метров в пилотажной зоне. Ее зона находилась восточнее старта. В передней кабине Яка сидел курсант Калин.

Для Калина это был последний полег с инструктором. Последний показной. Потом — два самостоятельных на пилотаж и… в запасной полк, на фронт.

Калин видел инструктора отраженным в прозрачном колпаке фонаря, иногда — очень нечетко отраженным. Зато хорошо чувствовал за спиной твердую руку инструктора. Хорошо слышал хрипловатый, в полете немного насмешливый, голос:

— Показываю, жених! — Или: — Повторяю, турок, — если курсант неточно копировал ее действия.

Полина «показывала» даже в верхней мертвой точке петли, в состоянии невесомости, вниз головой, в облаке пыли, сыпавшейся с пола кабины:

— Зависли. Ручку чуть на себя. Много. Много…

В заключительном полете с инструктором Калин пилотировал особенно старательно, с максимальными перегрузками, так, что спирало дух, а в глазах вставал плотный, зеленоватый туман. Хотелось оставить на память о себе, как о летчике, добрые воспоминания. В эскадрилье все считали — Борщева лучший инструктор, а это значило и лучший летчик — истребитель. Страдало мужское самолюбие. И Калину еще хотелось — чистотой, четкостью пилотирования превзойти летчика — женщину.

Получим задание выполнить в комплексе переворот через крыло, петлю Нестерова и полупетлю, Калин наметил себе ориентиром островерхую вершину, развернулся на нее и доложил по СПУ — самолетно — переговорочному устройству:

— Выполняю!

— Давай, жених! Все — сам!

Мягко перевернув самолет на спину, Калин слегка подобрал штурвал. Остались позади горы, в лицо быстро поплыла желтая земля. И тут вдруг на левом крыле снизу оторвало стальную плитку. Она закрывала бензиновые баки. Держалась на болтах. В полете болты ослабли. Встречным потоком воздуха плиту выдрало. Стало разрушаться крыло. Так заключила комиссия, расследовавшая происшествие.

Но ни Борщева, ни Калин не знали, почему вдруг самолет стал неуправляемым. Все, что они знали тогда и остро это чувствовали, — надо покидать самолет. Немедленно. Самолет падал. Падал почти отвесно, со свистом набирая скорость. Падал, весь дрожа, как-то странно вращаясь. Желтая земля, серые горы. На пол сыпались стекла и стрелки приборов. В кабине запахло «живым» бензином. Земля, горы… Земля, горы.

— Прыгай! — услышал Калин в наушниках.

Он расстегнул замок привязных ремней, а на большее смелости не хватило.

— Прыгайте вы! — крикнул Калин и оглянулся. Он знал: инструктор не имеет права покинуть самолет первым. Но очень хотел, чтобы она сделала это первой. — Прыгайте!

Оба понимали: для спора нет времени, и тем не менее оба упрямствовали.

— Прыгай! Приказываю!

— У вас ребенок. Прыгайте!

Она вздрогнула и вся сжалась, как от удара в сердце. На глаза легла темная полоса, а может быть, то почернели на ресницах слезы. Слезы матери.

Калии был уверен — она сейчас покинет самолет. И время. Есть еще высота.

«Ну… Ну!» — весь колотился Калин в напряжении. Он не мог первым. — «Ну! Будь же ты женщиной».

Прошла еще секунда, а она и не шелохнулась, словно окаменела от болей, от каких-то своих, быстро бегущих мыслей о ребенке. Может быть. Но она думала и о другом — о своем долге, о правах и обязанностях командира экипажа.

— Прыгай! — И выругалась тяжело, по — мужски. Такого еще не слыхали от нее. Калин дернул за красный шарик аварийного сброса фонаря и мгновенно вывалился за борт.

Первое, что он увидел, раскрыв парашют, был ЯК, махнувший ему крыльями в стороне и много ниже. Над головой, тоже чуть в стороне покачивался второй купол парашюта, а под ним — она, инструктор Борщева, в одном кирзовом сапоге. Другой сапог слетел с ноги в момент динамического удара и теперь догонял Калина.