Я потянулся, приоткрыл тумбочку, стараясь не шуршать и не греметь, извлек тюбик «роточипа» и сунул его за резинку трусов. На дворе и в палате теплынь, конечно, но все равно комнатная температура ниже человеческой. Зубная паста сразу из тумбочки прохладнее кожи. А если мятная, то вообще холодит. Поэтому надо ее согреть, а потом уже пускать в дело.

У меня паста была не мятная – обычный болгарский «Поморин», который все называли «роточипом» – Ирек придумал прочитать латинские буквы по-русски, еще и обосновал: у болгар, говорит, буквы наши, так что нефиг выпендриваться. «Роточип», и все. Паста дурацкая, мазать не жалко. Прикольней и красивей, конечно, разрисовывать девок апельсиновым «Чебурашкой». Но «Чебурашки» у нас не было – мы же не салаги. Да если бы и был, Вован его сожрал бы, девкам не оставил. Есть у нас кто-то кое-где порой, кто пасту жрет. Ладно пасту, Аляска в нашем классе вообще мел жрет – кусками. Откусывает, жует со скрипом и всячески показывает, как ему славненько, олень безрогий.

Паста вроде прогрелась насквозь. Я послушал еще немного и встал – осторожно, чтобы сетка не лязгала и не бренчала. Хотел одеться – к барышням иду все-таки, потом подумал – на фиг. Одетый попадусь – сразу понятно, что на дело шел, а если в трусах – скажу, что заблудился, право-лево перепутал, или просто притворюсь лунатиком. В каждом уважающем себя лагере есть лунатик, который ночами бродит по коридорам, подоконникам и даже крышам. В «Юном литейщике» пока не было. Надо исправляться.

Я подошел к Вовану, почти беззвучно позвал его, ткнул в плечо, зажал пальцами нос. Он перестал храпеть и попытался отмахаться прямо из сна – но это все, чего я добился. Король ночи, блин. Сам, главное, придумал – айда, говорит, не будем «Королевской ночи» ждать, ее вечно воспитатели запрещают и сорвать пытаются. Значит, говорит, надо первыми успеть и ударить, когда никто не ждет, в самом начале смены. А потом мы будем на коне, а остальные пусть нагоняют, если получится.

В принципе, раз Вован дрыхнет, можно и не идти. Или его самого пастой измазать, а свалить на девчонок, которые умудрились нагнать, перегнать и изукрасить, как СССР буржуев, – и как ведь догадались только, бессовестные? А я, скажу, спал и ничего не видел. Пусть Вован орет и злобствует. Все равно ничего не докажет. Зато в следующий раз будет знать, как слово не держать.

Но Вована измазать всегда успеется. А спать все равно неохота. Да и зря, что ли, таился столько, пасту грел. Пойду попробую. Вот к нашим и пойду – больно задорно они на меня сегодня посматривали и ржали, как дуры, когда мы маты из подвала в спортзал таскали – Витальтолич припахал. Особенно Анжелка с Элькой. Невозможно оставить такую дерзость неотомщенной.

Коридор был ярко освещен. Я пожмурился, почесался и пошаркал к лестничной площадке. Если сейчас остановят, скажу, что в туалет иду. Приспичило, скажу. А зубную пасту, скажу, взял, чтобы от волков и бандитов отбиваться, у тюбика жестяной край плоский и острый, заменяет плохонький ножик, особенно если перехватить пониже. Классная идея, кстати, надо как-нибудь фехтование тюбиками устроить. А пробками будем раны затыкать.

На лестничной площадке было свежо и пахло пылью. Чихать я не стал, хотя удержаться оказалось очень трудно. Удержаться от шарканья – еще труднее. Сланцы слетали и щелкали тонкими подошвами по дощатому полу. Пришлось сжимать пальцы ног в длинный кулачок и идти, как злодей из мультика, длинным шагом с остановками: р-раз. Дв-ва.

И так полкоридора. Ближе всех к лестничной площадке жили младшие отряды, первый был в дальнем конце крыла, третий дрых почти посередке. До нужной двери я добрался, запыхавшись и изругав Вована, тапки, щелястый пол и дебильную традицию «Королевской ночи». Подумаешь, радость – представителям противоположного пола усы пастой нарисовать. Ты полночи не спал, истерзался весь, а она проснется и не заметит. А заметит, так смоет за секунду.

Значит, так надо намазать, чтобы не смыла, решил я злобно, еще раз огляделся, проверяя, не смотрит ли кто и в ту ли дверь я ломлюсь, – и аккуратно отжал ручку.

Двери здесь, к счастью, не скрипели и вообще были легонькими, потому что серединка чуть ли не из картона. Я замер на секунду, прислушиваясь, не ждет ли меня засада: девки, они ведь коварные, вон, Вована чуть моими руками не вымазали уже, – но ближайшая к двери девчонка, на которую упал неровный кусок света из коридора, зашевелилась, так что я быстренько впал внутрь и притворил дверь.

Палата у девчонок была как наша – обычный класс, из которого вынесли всю школьную мебель, кроме доски, и внесли кровати. Здесь кроватей было больше, девять вместо наших восьми, ну да девчонок всегда и везде больше. Но главная разница не в этом, не в том, что тут темнее и тише, – не было фонаря над окном и никто не храпел. Воздух другой. Теплый и с запахами. Пахло цветами и молоком, что ли. Видимо, всякой косметикой, которой девчонки обожают вымазываться с детсадовского возраста.

Я косметику терпеть не могу, особенно на малолетках, но эта пахла вполне. Вкусно так.

Да у меня собственная косметика при себе, вообще-то.

Я взял «роточип» на изготовку, но колпачок скручивать не стал, чтобы паста не остыла. Глаза уже привыкли к темноте, так что можно выбирать первую жертву. Вариант мазать всех подряд мне нравился, но выглядел нагловатым. Во, Анжелка лежит, а рядом Элька. С них и начнем.

Я сделал шаг и застыл, потому что сланцы шаркнули, будто в бочке, четко и громко. Ближайшая к двери и ко мне девчонка, Ленка вроде, опять зашевелилась. Вот ведь чуткое создание. Я аккуратно вынул ноги из сланцев – один зацепился и чуть, зараза, не улетел к окну, у меня сердце сорвалось, – и пошел босиком. Босые подошвы липли к крашеному полу и отрывались с легким тр-р, почти беззвучным.

Я медленно-медленно подошел к кровати Анжелки, которая даже во сне кривлялась – распростерлась под простынкой, как бугристая медуза. Хотел вдвинуться в паз между ее кроватью и Элькиной, чтобы обеих сразу разукрасить, но проход был слишком узким, пришлось обойти. Анжелка тут же избочилась и легла щекой на локоть. Мне, получается, другая щека досталась – и все. Я-то хотел первым делом усы нарисовать. Все равно нарисую.

Я осторожно выдавил белый комочек на палец, изогнулся и легко провел пальцем под носом Анжелки. Она забурчала и рывком, с лязганием сетки, перевернулась на живот. Я застыл, холодея. Но Анжелка дышать сквозь подушку или ушами, похоже, не умела, поэтому опять со страшным лязганьем в два рывка разложилась на спине. Пасты у нее под носом не было – наволочкой вытерла. Вот собака хитрая. Я тебе вытру сейчас.