Теперь я высадил из тюбика колбаску в палец длиной и тщательно, лишь чуть размазав, перевел ее Анжелке на лицо. Получилась красота, почти как у Буденного.

Ну, если опять перевернешься…

Анжелка не перевернулась. Похмурилась, жалобно скривилась и задышала ровно.

Я постоял, любуясь красотой. Сперва рукотворной, потом вообще. Анжелка, оказывается, была красивой. Ну, то есть давно было понятно, что фигуристая, ноги у нее, шея, челка блестящая и взгляд загадошный, все такое. Но сейчас взгляда не было, а Анжелка совсем как царица из сказки лежала. Из взрослой такой сказки. Вздымаясь и дыша.

За несколько дней Анжелка успела загореть гуще меня, но кожа на запрокинутой руке, на внутренней поверхности, была гораздо светлее. И кажется, светилась. Еще светилась полоска от купальника: ночнушка съехала с одного плеча. От Анжелки пахло яблочным шампунем и молоком. Запах висел над кроватью теплым и плотным слоем – если осторожно лечь, удержит, так что можно зависнуть, как в море Судака, разглядывая не дно сквозь голубую воду, а Анжелку сквозь синевато-серый запах, который греет, осторожно гладит и не скрывает нахмуренных четких бровей под блестящей даже сейчас челкой, острых ресничек, смешно приоткрытых губ, шеи, особенно нежной на черной подкладке волос, складок простыни под грудью и между ног – и того, что под складками. Повисеть так хотя бы пару минут, разглядывая и не трогая. А тронуть хочется. И не только тронуть, и не просто хочется. Я не слишком ясно представлял себе, что значит «засадить», но засадить хотел безумно.

Меня, кажется, потащило на кровать и на Анжелку, так что я коснулся голым коленом холодного каркаса кровати – и вздрогнул. Сперва от неожиданности, потом от испуга. Сообразил наконец, что стою практически голый над практически голой девчонкой – и не девчонкой даже, а девушкой. Тетенькой, можно сказать. У которой почти все уже взрослое. Вон ведь какое, глаз не оторвать. И со мной что-то взрослое происходит, не вовремя, как всегда. Ай-яй. Увидит кто – это ж ужас что будет. Хотя кто увидит, если все спят. Можно любоваться сколько угодно. Можно простынь потихоньку отдернуть, чтобы любоваться не мешала. Даже потрогать можно, наверное. Если потихонь…

– Ты что здесь делаешь? – спросили сзади, и вся моя взрослость чуть не обернулась детским конфузом. Подпрыгнул я на полметра минимум.

Ирка, заскрипев, поднялась на локте и пыталась рассмотреть, что происходит.

Я поспешно насадил колпачок на тюбик. Руки тряслись, сердце колотилось.

– Иди отсюда, – сердито сказала Ирка.

Я кивнул и, не поворачиваясь к ней лицом, дал задний ход, выбрался из межкроватной щели, в темпе вальса шмыгнул к двери, в последний момент вспомнил про тапки и, толком не вдевшись в них, выпрыгнул в коридор.

Беззвучно закрыл за собой дверь, выдохнул и вздрогнул так, что снова чуть не ввалился в палату к девкам вместе с дверью.

На лестничной площадке стоял Витальтолич. Стоял и с интересом меня рассматривал. Потом поманил пальцем и пошел к спортзалу.

Укладывать маты я закончил, когда уже светало. На матах и уснул – прочихался от пыли, прилег отдохнуть, для прикола укрылся соседним матом и вырубился. За десять минут до сигнала «подъем» Витальтолич отпер зал, стащил с меня мат, уложил его на место, осмотрелся, кивнул и сказал мне:

– В следующий раз красить всю ночь будешь. И не пастой. Понял?

Я чихнул.

– Беги умываться, – сказал Витальтолич, протягивая мне «роточип», который я во сне превратил в морщинистую лепешку. – Пасту не забудь.

– Держать корпус, я сказал! – рявкнул Витальтолич. – Колени не сгибать. Еще пятнадцать секунд. Держим. Десять. Вы пацаны или кто? Не слышу! Вы пацаны?

– Д-да!.. – выдохнули мы последний пар, и кто-то даже повалился.

Смеяться сил не было, да и желания тоже, а слезы испарялись сразу. Попробуйте три минуты на кулаках простоять в упоре лежа. На второй минуте просто ад. Боль в костяшках жуткая, и руки трясутся. Если у нас на пальцах рак будет, знайте, это Витальтолич виноват.

– Пять! Молодцы парни. Еще чуть-чуть. Вольно.

Мы опали на пол, как мокрые тряпки, некоторые, по-моему, носом и зубами в доски. Пофиг.

– Еще разок? – жизнерадостно предложил Витальтолич.

Мы возмущенно загудели про сколько ж можно и про вы ж обещали.

– Отставить. Встали. Выстроились по росту, живей. На первый-второй рассчитайсь. Теперь разошлись, шире, шире. Так, молодцы. Первый и второй встали лицом друг к другу. Так, в змейку разошлись, первая пара на месте, вторая три шага назад, третья на месте и так далее. Вовка, не тормози. Хорошо. Первый, защитная стойка, второй – приготовиться.

– Чего делать-то? – спросил нетерпеливый рыжий гвоздик из четвертого отряда.

– Не болтать, во-первых. Сейчас объясню. Так. Вовка, ко мне.