– Пожалуйста, Дразус, - снова взмолилась я.
– Мои руки скованы уже слишком долго. Я начинаю чувствовать себя совершенно беспомощной, почти как рабыня. Пожалуйста, освободи меня.

– Как только доберёмся до комнаты, я освобожу Вас немедленно, -пообещал он.

Мне оставалось только покорно следовать за ним, по-прежнему в наручниках, пробираясь по узким улочкам к гостинице Лизиаса.

Почему он не захотел освободить меня сейчас же? Почему он всё ещё держал меня с закованными за спиной руками, как простую рабыню? Разве он не заметил, что меня почти захлестнули странные эмоции? Неужели он ещё не почувствовал моих страданий, и моей нужды? Мог ли он не увидеть, до какой степени я была возбуждена? Разве он всё ещё не видит тех затруднений, которые я испытывала, борясь сама собой?

До гостиницы Лизиаса оставалось пройти всего ничего. И надо признать, что это волновало и возбуждало меня тем больше, чем ближе подходили мы к снятой там комнате, и тем больше меня это пугало и ужасало. Ведь там я останусь с Дразусом Рэнциусом, с гореанским мужчиной, наедине. Что он может сделать со мной? А что делать мне в этой ситуации? Я чуть не застонала от волновавших меня предчувствий. Я хотела поскорее попасть в комнату, и я хотел броситься назад.

Во мне бушевали дикие эмоции. Ярость и негодование, доставшиеся мне от моего земного воспитания, остатки мужских ценностей, которые я там поощрялась поддерживать и демонстрировать, восставали против возродившихся на Горе, и прежде хорошо и глубоко спрятанных где-то в укромных закоулках моего сердца, в таких глубоких, что я едва смела о них догадываться, беспомощности, уязвимости и женственности. Сейчас эти земные чувства настораживали меня, организовывая, и почти пересиливая слабые ещё ростки женской покорности. Но я не знала, что мне делать. Я не знала, как мне следует действовать.

– Я свободна, - мысленно кричала я сама себе.
– Я свободна! Свободна!

Но я практически раздета, и мои руки были в наручниках за спиной. И каждый мой шаг, приближает меня к комнате!

Теперь уже мне хотелось вернуть то время, когда я ещё не видела рабынь, и дом Клиоменеса. Я хотела бы никогда не знать, насколько красивы они, и как глубоко они находились во власти мужчин, и как покорно должны им повиноваться! Хотела бы я никогда не испытывать таких сильных чувств, во всей их неотразимости и глубине! Но теперь я узнала, что то чему меня учили в прежней моей жизни, оказалось ложно. Уж лучше было узнать и почувствовать это, чем жить и не чувствовать ничего. Я сама, увидев рабынь, оказалась всецело поглощена идеей, познакомиться с их жизнью поближе, для чего и уговорила Дразуса Рэнциуса получить разрешение на посещение дома Клиоменеса. Даже притом, что, конечно же, я рабыней не была, мне открывшиеся эмоции, были в тысячи раз богаче всего, что я ощущала прежде. Я даже представить себе не могла, что такие основные, глубокие, огромные и реальные чувства существовали.

– А откуда Ты знаешь, что Ты не рабыня, Тиффани? – спросила я сама себя. – Почему Ты решила, что отличаешься от тех девушек? Ты уверена, что предположение Паблиуса о том, что Ты рождена рабыней так уж ложно? Откуда такая уверенность в том, что Тебе не подойдёт ошейник, что он не является органичной частью Тебя самой?

– Нет, - ответила я себе, почти презрительно, - Я свободна!

Но что-то пугающее внутри меня, казалось, саркастически засмеялось:

– Ты - рабыня, Тиффани, - сказало это. – И Ты знаешь, что Ты -рабыня. Так или иначе, но Ты знала это всегда, в твоём сердце, все эти годы.

– Нет! – простонала про себя.
– Нет!

– Да! Да, Рабыня, - убеждал меня мой внутренний голос, настойчиво и насмешливо, дразня меня.

– Нет! – Да! – Нет! – Да! Да!

Меня продолжал мучить всё тот же вопрос, не была ли я рабыней. Мысль эта возбуждала и пугала меня одновременно.

Почему Дразус Рэнциус, до сих пор не освободил меня от наручников!

Мы уже давно покинули дом Клиоменеса!

– Я освобожу Вас в комнате, - пообещал он.

Почему бы ему не освободить меня теперь? Почему он не хотел мне помочь? Мог ли он не видеть, как я боролась сама с собой!

Интересно, была ли рабыней, та, что чувствовала себя беспомощной в его наручниках.

Как это ни странно, но острее всего я чувствовала себя рабыней, наиболее униженно за всё время нахождения в доме Клиоменеса, когда в кабинете мужчины разговаривали, а я стояла на коленях, одинокая, забытая, в пятне солнечного света, с опущенной вниз головой, закованная в наручники, ожидая пока мужчины, владельцы закончат свои дела.

Я торопливо семенила позади Дразуса Рэнциус по узкому переулку.

Я пыталась бороться с переполняющими меня эмоциями, непреодолимо поднимающимися из самых моих глубин. Я был смущена и не находила себе места. Внутри меня земное воспитание воевало с моей женской природой. Мужчины были владельцами. Разве они не знали этого? Почему же тогда они не воспользовались своей властью, и не использовали нас по своему желанию? Разве они не смогли разглядеть того, чего мы на самом деле хотели, и в чём нуждались? Они что, действительно настолько невнимательны и бесчувственны? Настолько глупы, и слепы? Почему они не смогли разглядеть, что мне, чтобы достигнуть моего совершенства, нужно почувствовать тяжесть цепи и вкус плети? Как они могли не видеть, что я не могла стать совершенной, пока моё желание не исполнено ими, и я не служу им! Как они не смогли рассмотреть, что это было именно тем, чего я хотела? Я не была мужчиной. Я была женщиной! Я хотела сдаться своей природе, но боялась, безумно боялась, сделать это. Я чувствовала, чем могла бы стать женщина, сдайся она своей природе. Я едва смела даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы рассказать кому-то, насколько категоричны, ужасны, насколько абсолютны могут быть такие чувства! И всё же я желала этого. Жаждала того, чтобы мужчина бросил меня на живот к своим ногам и закрыл ошейник на моём горле.

Да, я хотел лежать, трепеща у его ног в тени его плети, зная, что впредь, желала ли я того или нет, я жила для любви, страсти и служения.

– Ведомое положение, - скомандовал Дразус Рэнциус, и я стремительно опустив голову, почувствовала, как его пальцы глубоко зарылись в мои волосы.

Неожиданно для самой себя, я повернула голову и беспомощно прижалась губами, к его бедру, целуя его. Но мужчина, безжалостно скрутил мою голову в другую сторону, удерживая её так, чтобы мои губы больше не могли дотянуться до него. Из глаз у меня брызнули слезы, не столько от боли, сколько, и гораздо больше от того факта, что меня отвергли. Едва мы разминулись с незнакомцем, в том переулке, как Дразус выпустил мои волосы, и я, выпрямившись, продолжила следовать за ним. Мы уже были почти у крыльца чёрного хода гостиницы Лизиаса.