– Прости, я с трудом понимаю все это. Я знала, что здесь есть такие же, как я. Просто не думала, что встречусь с кем-либо из них.

– Ну что ж, ты отчасти здесь из-за Колина. Я не думаю, что для Стражей возможно думать о ком-нибудь еще, кроме своих Подзащитных. Но я подозреваю, что мы повсюду. Мы – дети, о которых никто никогда не помнит. Мы – те, по которым никто не будет скучать и хотеть воссоединиться. Даже я никогда не замечал тебя раньше.

Потому что и не искал, – думает она.

Алекс и Генри с легкими улыбками по-прежнему наблюдают за ней, пока она переваривает сказанное. Она легко и с мягким выдохом смеется.

– Думаешь, мы Стражи?

– Да, – отвечает Генри. – И здесь нет никого, кто бы сказал мне, что я ошибаюсь. Я ничего не знаю о том, как попал сюда. Я какое-то время просто бесцельно бродил. Но когда я нашел здесь Алекса, я не просто стал чувствовать себя правильно, это чувствовалось, как необходимость.

– Да, – шепчет Люси, ощущая покалывание на кончиках пальцев.

– Я не знаю, почему он нуждается во мне так, словно болен, а я делаю его здоровым, или что-то еще. Но в этом году, с тех пор как я его нашел, я чувствую, что у меня появилась цель, и становлюсь сильнее с каждым днем. Просто посмотри на него: он тоже выглядит гораздо лучше. Что-то в его глазах… Я знаю, что делаю что-то, ради чего я здесь.

Люси снова смотрит на Алекса. Так вот что она видит, – его болезнь? Интересно, видит ли это Генри. Когда она смотрит на Алекса, она не чувствует столько же надежды на улучшение его состояния. Она так же не видит ничего такого и в его глазах. Они голубые, но не такие, как у Колина.

– Ты болен? – спрашивает она.

– Острый лимфоцитарный лейкоз, – как ни в чем не бывало говорит он. – Генри нашел меня на той неделе, когда мне поставили диагноз, – он смотрит на него, прежде чем продолжить. – У меня сейчас ремиссия.

– Я очень рада, – говорит Люси. – Но… Кто? Кто послал нас? И почему нас? Почему Колин и Алекс?

Генри кладет руку ей на колено.

– Ты зря тратишь свое время, задаваясь этими вопросами. Я задавался ими каждый день в течение года, и поверь мне, никто не спустится с облака и не даст тебе буклет с ответами на часто задаваемые вопросы.

Люси немного завидует уверенности Генри, и, возможно, со временем она станет такой же. Эта мысль приносит облегчение и удручает одновременно.

– Что ты помнишь из своей прошлой жизни?

– Не очень много, – признается Генри. – Я знаю свое имя. Знаю, что люблю спорт, потому что у меня есть воспоминания о том, как я играю или смотрю игру. Но кроме каких-то вспышек памяти – лица, ощущения – больше ничего нет. Все вокруг мне кажется незнакомым.

Люси вспоминает свое пробуждение на тропе и инстинктивное чувство, что она должна кого-то найти.

– Значит, ты здесь не учишься?

– Не думаю. Нет.

– Мы просмотрели все выпускные альбомы, – встревает Алекс. – И ничего.

– М-да… – раздумывая, Люси оттягивает свою губу.

– Что «м-да»? – спрашивает Генри, наклоняясь вперед, чтобы поймать ее взгляд.

– Я училась в этой школе. И здесь же погибла. В той статье, которую нашел Колин, написано, что я была убита на берегу озера. И там же я очнулась. Я полагала, что у нас с ним есть какая-то связь, которая объясняет, почему я здесь из-за него.

– Ого. Ничего себе, – говорит Генри. – Мне очень жаль, Люси.

– Но тогда что это за связь? И почему мы оба здесь? Почему не можем уйти?

Генри с Алексом смотрят друг на друга, качая головами. Как-то не складывается. Люси подворачивает свои рукава. Ей совсем не холодно, но странное ощущение медленно распространяется по рукам.

– Почему ты уверен во всем этом про Стражей? Ты никогда не беспокоился о том, что ты… плохой?

Генри хохочет так громко и так неожиданно, что Люси чуть не падает назад.

– Ты думаешь, что вернулась, чтобы навредить ему? Ты себе такое можешь представить?

Не может. Она качает головой, медленно выдыхая, желая выпустить боль от ужасного предположения Мэгги.

– Но ты здесь, а Алекс все еще болен, – и прежде чем Генри возразит, она добавляет: – А вчера Колин упал в замерзшее озеро и чуть не умер. Трудно предположить, что это не было совпадением, ведь я впервые пошла с ним. Я чувствую, будто я сама – какое-то дурное предзнаменование.

Генри вновь становится серьезным.