— Правильно! Только Совет признаем! Сжечь приказ Родзянко! Долой думский комитет! А куда Совет смотрел?

Я поспешил протиснуться к Чхеидзе. О моем разговоре с Залуцким он уже знал, поэтому теперь ему было достаточно несколько слов. Чхеидзе как пружиной подбросило на стол, он высоко поднял руку:

— Товарищи! Наша великая революция, высоко поднявшая знамя свободы, победила только потому, что в самый ответственный момент ей пришли на помощь солдаты, выполнившие свой революционный долг перед народом. Здесь присутствуют представители многих воинских частей. Справедливость требует, чтобы и они разделили с нами славу и ответственность. Исполком предлагает включить их в состав Совета и именовать его отныне Советом рабочих и солдатских депутатов.

Голос Чхеидзе утонул в криках восторга. По лицам большевиков я понял, что удар попал в цель.

— А как же насчет родзянковского приказу? — не унимался какой-то дотошный солдатик.— Надоть бы арестовать его для острастки, а приказ, как товарищ предложил,— сжечь.

Но Чхеидзе и на этот раз не дал разгореться страстям.

— Вы говорили о том, что подчиняетесь Совету. Я немедленно подпишу распоряжение от имени исполкома о том, чтобы ни одна винтовка ни у солдат, ни у рабочих не была отобрана, а контрреволюционные офицеры арестованы.

На столе рядом с Чхеидзе оказался большевик Шутко. Он вежливо подвинул председателя исполкома и сказал:

— Что оружие не будут отбирать — спасибо. Только ни рабочие, ни солдаты его все равно бы не отдали. А вот как с офицерами будет? Почему об этом не говорите? Все по-старому?

— Революция не располагает в данный момент силами, которые могли бы заменить офицерство,— спокойно заговорил Чхеидзе.— Только офицеры могут привычно спаять солдатскую массу в роты, батальоны и полки. Без этого — вы же сами видели пять минут назад — все может развалиться. Надо перетянуть офицеров на сторону революции, чтобы служили они ей не за страх, а за совесть, иначе вся эта офицерская масса может стать орудием контрреволюции. Вот почему исполком считает, что офицерство надо вернуть к своим частям.

Шутко как будто только этого и ждал.

— Как? — бросил он Чхеидзе.

— Что — как? — не понял тот, и Шутко сразу же взял быка за рога:

— Когда Родзянко писал свой приказ, он тоже хотел установить связь между офицерами и солдатами. Но как? Какую? Они понимают эту связь совершенно такой же, как при царизме. Они надеются с полным основанием, что офицеры, признав Государственную думу, станут верными слугами буржуазии. А «нижние чины» в руках этого офицерства станут прежними безвольными орудиями, «самодействующими» винтовками. Если вся армия в прежнем своем виде перейдет из рук царя в руки буржуазии, она станет основой ее диктатуры для борьбы с демократией. Кто, по вашему мнению, должен спаять солдатскую массу? Ротные, батальонные, полковые комитеты. Они должны стать хозяевами в армии. Революционные солдаты. Нужны новые формы связи между офицерами и солдатами, новые отношения в армии, новая ее конституция, которая исключила бы возможность использования армии против народа.

Большевики держали руку на настроении солдатской массы, надо отдать им должное. Со всех сторон зала понеслись крики одобрения. А на столе уже стоял другой большевик — солдат Падерин.

— Солдаты,— говорил он,— во всех политических выступлениях должны подчиняться только Совету. Вне строя и вне службы солдаты должны быть абсолютно уравнены во всех — и в политических и в гражданских — правах. И дурацкое вставание во фрунт, и отдавание чести вне службы должны быть абсолютно отменены. Только так. Мы избирали Совет не в бирюльки играть, а революцию делать.

— Правильно! Принимаем!

Остановить этот поток было уже невозможно. Вся солдатская масса как бы очнулась от сна и бурно одобряла ораторов. Это были уже не разговоры «вообще», а нечто наболевшее, осязаемое и дорогое для них.

А со стола уже говорил знакомый мне солдат:

— Общее собрание... охтненской пехотной команды... нижайше просит Совет полковника Шелудченко, прапорщика Коханова и фельдфебеля Зюлина... потому как не доверяем им... в команду не принимать. А начальником просим быть прапорщика Бунакова я прапорщика Кубышкина...

В зале начали смеяться, но в основном штатские, солдаты же слушали очень внимательно. Чхеидзе тут же нашелся:

— Товарищи! У каждого от солдат накопилось много своих конкретных пожеланий. Давайте попросим их вместе с товарищем Соколовым собраться сейчас отдельно и записать все их конкретные просьбы и требования.

Чхеидзе поддержали, и Соколов во главе толпы серых шинелей двинулся из зала. За ними ушел и Керенский. Мы перешли в комнату президиума, но не успели перейти к очередным делам, как на пороге появился какой-то полковник в походной форме в сопровождении гардемарина с боевым видом и взволнованным лицом. Все с досадой и возгласами негодования обернулись на них. В чем дело?

Вместо точного ответа полковник, вытянувшись, стал рапортовать:

— Поскольку в настоящий переживаемый момент Исполнительный комитет Совета есть правительство, обладающее всей полнотой власти, без разрешения которого ничего сделать нельзя, я послан сюда комитетом Государственной думы и господином Родзянко, дабы получить разрешение на поезд.

— Какой поезд? В чем дело? Говорите конкретно! — потребовал Чхеидзе.

— Господин Родзянко сообщил государю императору, что выедет для высочайшего доклада ему навстречу. Но железнодорожные служащие сообщили, что без санкции Совета рабочих депутатов они поезд дать не могут. Я уполномочен...