И тем не менее…

И тем не менее жажду он так и не удовлетворил. Реальная кровь его остановила, но сама идея все еще представляла для него интерес.

Закрыв флакон с «Листерином», Кирк взглянул на себя в зеркало.

И увидел это пустое, абсолютно равнодушное выражение лица.

Утром он сделал так, чтобы Диана уехала, придумав какую-то причину, которая достаточно ее разозлила, чтобы собрать вещи, но не настолько, чтобы она никогда больше у него не появилась. После этого Кирк сжег все в мусоросжигателе, чтобы избежать соблазна.

С ним явно было что-то не так. Он не понимал, что именно, но чувствовал, что такое психиатру не под силу. Это не был результат детской травмы или гормональных нарушений. Казалось, что все гораздо сложнее и серьезнее. Это было нечто нечеловеческое и необъяснимое и возникло совсем недавно, одному Богу известно откуда. И стало его неотъемлемой частью.

То же самое можно сказать и об отце.

Только у него это все в десять раз хуже.

Отец поднял обе руки, чтобы снова начать молотить в дверь, но Кирк крикнул ему: «Потерпи минуту, уже открываю!» Он медленно открыл щеколду, снял цепочку, повернул замок и открыл дверь, чувствуя, как его заполняет ужас, не зная, что произойдет в следующую секунду, и готовясь ко всему.

Отец ворвался в квартиру, и пустое выражение его лица сменилось страхом и смертельным беспокойством. Если б Кирк не видел его несколько секунд назад, он поклялся бы, что это выражение никогда не сходило с лица отца.

– Твоя мать в больнице! Я заехал за тобой, и мы едем к ней! У нее какое-то кровотечение, и ее сейчас будут оперировать. Собирайся и поторопись! Ты нужен своей матери!

Кирк не поверил. Не поверил ничему из того, что сказал отец. Не поверил тому, что у нее «какое-то кровотечение», что бы это ни значило. Не поверил, что мать в клинике и что отец собирается туда. Он вспомнил, как старик стоял в коридоре, спокойный, безмятежный и неподвижный, и его охватила дрожь, хотя в квартире было достаточно тепло. И тем не менее он оделся и пошел с отцом и потому, что боялся ослушаться его, и потому, что в животе образовался сосущий комок, и потому, что он понимал: с матерью что-то случилось и виной всему – отец.

Сейчас он чувствовал себя с отцом не в своей тарелке еще больше, чем обычно, и поэтому по Манхэттену они ехали в полном молчании. Отец сам вел машину. Это был настоящий шок. Кирк даже не знал, что отец умеет водить. И увидев это, он был просто обязан почувствовать опасность. Кирк знал, что у отца постоянный шофер, и что бы ни заставило великого и ужасного Стивена Стюарта сесть за руль посреди ночи, в этом не могло быть ничего хорошего. Кирк украдкой посматривал на отца, который не отрываясь смотрел прямо вперед с совершенно бесстрастным лицом. На белоснежной манишке под смокингом Кирк заметил темное пятнышко и, хотя в голубоватом свете приборов оно выглядело черным, подумал, что, может быть, пятно на самом деле красное.

А что, если это – кровь?

Кровь его матери.

Было ясно, что ни в какую больницу они не поедут. И как будто для того, чтобы он убедился в этом, отец вел машину в противоположном от больницы направлении. Конечно, Кирк мог ошибаться, но ему показалось, что отец направляется в сторону дома. Молодой человек смотрел в боковое стекло и жалел, что не захватил с собой оружия. Бросив взгляд налево, он опять наткнулся глазами на темное пятно на белоснежной манишке.

Кровь.

Кирк сжал кулаки, пытаясь понять, куда они едут и где его мать, а машина бесшумно катилась сквозь ночной город в неизвестном направлении.

Арлин лежала на деревянном полу, окровавленная, истерзанная и избитая. Она не могла двигаться – ноги были пригвождены к полу, сломанные руки бессильно лежали вдоль туловища. Еще никогда в жизни она не испытывала такой дикой боли – в какой-то момент даже потеряла сознание, – но сейчас вся оцепенела, организм не выдержал невероятной жестокости, и способность что-либо ощущать отключилась. Сексуальные требования Стивена становились все более извращенными и опасными, и тем не менее она оказалась совершенно не готова к тому, что произошло сегодня вечером, к той звериной жестокости, с которой муж набросился на нее.

И к его необъяснимой отчужденности и равнодушию.

Интересно, где он сейчас и намеревается ли вернуться домой? Она боялась, что он отправился к Кирку, что причинит зло ее сыну.

Какого черта она вернулась из Парижа? Надо было остаться там. Ведь где-то в глубине души Арлин понимала, что этим все и кончится – она отправилась в эту поездку именно из-за поселившегося в ней страха; правда, женщина все еще отказывалась признаться себе в этом. Да и, кроме того, она ведь вернулась к сыну. Она соскучилась по нему.

И помимо всего прочего, она за него боялась, хотя даже в мыслях не решалась себе в этом признаться.

Арлин подавилась – во рту у нее остался клок шерсти Стивена. Женщина быстро повернула голову набок, пытаясь выплюнуть его и боясь захлебнуться, если ее вырвет. Даже это едва заметное движение вызвало боль, которая молнией пронзила ее онемевшее было тело и прострелила до самого паха. Мочевой пузырь непроизвольно сработал.

В сотый раз Арлин попыталась придумать, как ей добраться до телефона. Если б только она держала мобильный при себе, а не в сумочке… Но это было невозможно – ведь муж напал на нее, когда она спала. Он буквально сорвал ее с постели и бросил на пол. С радостными воплями поливал ее лицо своей мочой, прыгал и топтался по ее рукам. Сопротивляться не было возможности, и хотя Арлин понимала, что повторяет извечную мантру изнасилованных женщин о том, что она жертва и что ее вины в произошедшем нет, это действительно было именно так, и ее эта цивилизованная банальность даже несколько успокаивала.