Внизу раздался шум.

Голоса.

Голос Стивена и чей-то еще.

Кирка?

Арлин постаралась позвать его, попыталась закричать, но из ее ободранного горла раздался только дребезжащий хрип. Сердце ее учащенно забилось, но от этого кровь стала лишь быстрее вытекать из ее измученного тела. Она чувствовала, как кровь сочится между ног, вытекает из порезов и укусов, покрывавших все тело, вытекает в унисон с пульсом, бьющимся у нее в голове. Арлин никогда не испытывала иллюзий насчет того, какая она мать. Она знала, что слишком эгоцентрична, чтобы стать хорошей родительницей. Но, несмотря на все свои ошибки, она искренне любила Кирка, и мысль о нем заставила ее немного приподнять голову – на дюйм, или два, или три, – а потом удариться головой об пол. Внутри у нее раздался оглушительный звук удара, но она сомневалась, что звук и в самом деле достаточно сильный, поэтому попыталась поднять голову еще раз, уже повыше, чтобы звук получился громче. Она должна предупредить Кирка, чтобы тот насторожился и, поняв, что она здесь, не позволил захватить себя врасплох.

Чтобы Стивену не удалось его убить.

Арлин знала, что муж собирался сделать именно это. Стивен оставил ее в живых, чтобы она увидела, как будет мучиться ее сын. Дело было не просто в сексуальном наслаждении. По крайней мере, не сейчас. Это было что-то совсем другое, и, хотя Арлин не могла уловить причину происходящего, она нисколько не сомневалась в том, чем все закончится. Она лишь надеялась как-то предупредить Кирка и молила Бога, чтобы он смог противостоять отцу.

Голоса приближались. На лестнице раздавались шаги – шаги, которые многократно усиливались паркетом на полу. И правда, это были голоса Стивена и Кирка. Арлин не могла разобрать слов, однако улавливала интонации и по неестественному рваному ритму их речи поняла, что оба были настороже и не доверяли друг другу.

Значит, надежда есть.

Через мгновение они показались в дверях, и она увидела, как на лице Кирка отразился ужас. Он повернулся и бросился на отца, но Стивен был к этому готов – и с дьявольской улыбкой ударил сына головой, а потом схватил его за детородный орган и со всей силой сжал его и крутанул. Это движение вызвало у Кирка первобытный вой ужаса и боли.

Не желая видеть дальнейшего, Арлин зажмурила глаза. На фоне криков Кирка выделялось знакомое довольное пыхтение Стивена. Она не видела, что происходит, но догадывалась, поэтому, когда истошные крики ее сына вдруг оборвались, она испытала дикое чувство облегчения. Из-под век у нее сочилась теплая жидкость, и Арлин никак не могла понять, кровь это или слезы.

Вот как все кончается, подумала женщина. Все ее существо пронзила бесконечная печаль. Наконец-то все позади, и можно честно признаться себе, что печалится она не о сыне, а о себе самой. О всем том, что она так и не сделала и теперь уже никогда не сделает, о всех возможностях, которые безвозвратно ушли. Она вспомнила свое детство в Марфе и подумала, что лучше б она никуда не уезжала из городка, лучше б она вышла замуж за Талли Дэниелса, нарожала бы много детей и вела бы в прериях жизнь простой домохозяйки.

Она так и не стала тем, кем хотела стать. Не стала ни актрисой, ни писателем, ни даже астронавтом, а стала статусной женой, и если б у нее была возможность помечтать, то она загадала бы себе жизнь подольше, а смерть – попроще.

Боль вернулась, вгрызаясь и пронзая онемевшее израненное тело Арлин, и это заставило ее широко открыть глаза. Из охрипшего горла вырвалось нечто похожее на крик.

Стивен стоял рядом и смотрел на нее. Она не понимала, как он умудрился причинить ей еще большую боль, но заметила, что он сорвал с себя одежду и теперь был абсолютно голым. Лунный свет, лившийся в окна, мерцал в чешуйках, бежавших у него по позвоночнику на спине, а шерсть на теле напоминала свалявшиеся космы, приклеенные к бокам. У него была полная эрекция. Усмехаясь, хохоча и что-то напевая на непонятном языке, он начал приплясывать, наступая ногами ей на руки, ноги, живот, грудную клетку. Арлин с великим трудом удалось зажмуриться, и по мере того, как жизнь покидала ее, у нее перед глазами проносились картинки из прошлого: бескрайние прерии Техаса с золотыми колосьями, клонящимися на ветру; городок Марфа, такой, каким он выглядел, когда она была еще девочкой; младенец Кирк гулит в колыбели, обещая ей своей беззубой улыбкой счастливое будущее, которое так и не наступило…

1844 год

Джеймс Маршалл [40] стоял на пороге своей хижины и рассматривал сарай и поле, простиравшееся за ним. Легкий бриз заставлял упавшие листья танцевать в высокой зеленой траве. В небе планировала ворона – не летела, а именно планировала, широко раскинув крылья и опираясь на потоки воздуха. Мимо пробежал цыпленок, брезгливо поклевывавший грязь около дома, а потом, закудахтав, захлопал крыльями, испугавшись, что соломенное пугало вот-вот нападет на него. Маршалл перевел взгляд на коров, равнодушно стоявших около изгороди, за которой раскинулось пастбище. Он построил ферму на пустом месте, сам придумал и построил дом и в тот год на последние деньги купил семена. За время, прошедшее с тех пор, он вполне прилично устроился в Миссури и настолько преуспел как фермер, что смог расширить свое хозяйство и заняться торговлей. Он и в этом преуспел и теперь жил гораздо лучше, чем мог когда-то вообразить.

Джеймс всегда был непоседой и часто переезжал с места на место в поисках лучшей жизни. И вот наконец он нашел эту жизнь – и стал серьезно подумывать о том, чтобы пустить здесь корни, чтобы прожить оставшиеся ему дни здесь, в Платт-Перчиз. Он был уверен, что будет здесь счастлив.

Маршалл осматривал свои земли, и глаза его наполнялись слезами. Он зло вытер их, смущенный проявлением бабских эмоций. Глупо так привыкать к какому-нибудь месту и распускать нюни по поводу, в сущности, просто участка земли. Но в эту ферму он вложил частицу своей души, много сил, время и тяжкий труд, и если б не крайняя необходимость покинуть эти места, он оставался бы здесь до самой смерти.

Два года.

Док дал ему всего два года, и Джеймс не сомневался, что тот не ошибся. Последние пять лет Маршалл страдал от приступов лихорадки и малярии. Болезнь не отступала, несмотря на лекарства. А принимал он их горстями. И если б у него была хоть какая-то надежда, он ни за что не оставил бы эти пойменные земли, не бросил бы свою ферму и бизнес и не отправился бы на поиски места с более здоровым климатом.

Подобные мысли расстроили Маршалла. Не только потому, что это место было связано с его трудом и в него было вложено много сил и энергии, но и потому, что он привык к местным жителям. Фермерство – это занятие для нелюдимов, а вот торговля – дело публичное, поэтому у него было много знакомых среди жителей Ливенуорта. Здесь у него появилась даже женщина, Сьюзан, за которой он ухаживал и даже подумывал о женитьбе, но теперь это было невозможно. Она наотрез отказалась уезжать из Миссури, а если он хотел прожить дольше того времени, которое ему отвел доктор, то надо было уезжать.