— Подожди. Я провожу.

— Можешь не утруждать себя, — повела плечами Лада.

— Как же так? Нет, одну я тебя не пущу.

Он быстро оделся и вышел следом за ней. Шли рядом, однако под руку взять себя Лада не разрешила. Роман пытался рассказать что-то веселое, задавал вопросы, но наталкивался на холодное отчуждение. Наконец подошли к ее Дому.

Лада остановилась, решительно повернулась лицом к Роману.

— Вот что я скажу тебе, Бессонов. Пропало у меня к тебе доверие. А раз нет доверия, значит, нет и любви. Так что прощай.

— Лада, я же тебя люблю, — взмолился Роман. — Как же можно так...

— Не надо нам больше встречаться, — твердо сказала Лада. — Не звони и не приходи. Не хочу я тебя видеть.

Калитка хлопнула, ставя точку над «i». Роман поплелся домой, плохо соображая, где он и что с ним. Все перепуталось за эти сутки. Перед глазами то вставало холодное лицо Лады, то заплаканные глаза Людмилы...

31-го Аркадий укатил куда-то за город, к родственникам, Немов звал Романа с собой в Москву, к каким-то знакомым:

— Очень милые люди. Дочка музицирует. С отцом в преферанс сыграем.

Роман отказался. С час бесцельно пошатавшись по городу, празднично украшенному и суетливому, он решительно направился к Людмилиному дому. Та встретила его в том же голубеньком халатике. Голова была закрыта шерстяным платком.

— Извини, я в бигудях, — сказала она буднично. — Гостей не ждала. Ну, что стал? Проходи.

Он зашел, сел за стол, не зная, что сказать. Людмила села напротив.

— Чаю хочешь? Коньячку не осталось, — хохотнула она.

Роман отрицательно покачал головой.

— Что ты такой кислый? Наверное, с Ладой поругался, — догадалась Людмила. — Верно? А у меня утешения искать пришел, так?

Он сделал было протестующий жест.

— Ладно, ладно. Меня не обманешь.

Роман встал, подошел к ней и обнял сзади за плечи.

— Не надо, Ромочка, — сказала она, мягко отстраняясь. — Ведь был же уговор.

— Глупости, какой уговор, — начал было спорить Роман, но она посмотрела на него таким отрезвляющим взглядом, что он отошел и снова сел.

— Вот так-то лучше, — сказала Людмила насмешливо, взглянула на часы и заметила:

— Ты, Ромочка, извини, мне собираться пора. Иду в одни дом, к подружке. Мои ровесницы, да будет тебе известно, уже все давно замужем. Только вот я бобылка, — усмехнулась она невесело. — Иди, Ромочка, иди. Мне одеваться надо.

Он вновь вернулся в неуютную квартиру. На кухонном столе стояла бутылка шампанского. Но пить одному не хотелось. Рядом с бутылкой лежала открытка. «Милый сынок, — узнал он материнский почерк, — поздравляем тебя с праздником, почему не пишешь?»

Роман действительно не любил писать писем. Писать обо всем, что с ним происходит, о чем думает, надо долго, да и ни к чему родителей зря беспокоить. Но сейчас, не откладывая, он взял чистый лист, начал писать:

«Дорогие мама и папа.

Я живу хорошо. У нас в общежитии всегда весело. На заводе вроде прижился. Относятся ко мне как к своему. Жениться пока не собираюсь. Целую.

Ваш Рома»

Сбегал на угол, бросил письмо в почтовый ящик. Вернулся. Включил телевизор, смотрел «Голубой огонек».

* * *

Философ Аркадий на вопрос «Как жизнь?» любил отвечать: «В полоску. То белая полоса, то сплошь черная». Похоже, что Роман вошел именно в черную полосу. Не успел он 2 января переступить порог редакции, как взволнованный Самсонов сказал:

— Тебя в партком вызывают по какому-то срочному делу. Сама Ирина Петровна звонила. Причем голосом, не обещающим ничего хорошего.

Действительно, ничего хорошего в парткоме Бессонова не ожидало. Когда он просунул свою голову в кабинет Чаловой, та сухо сказала:

— Заходи, Роман Павлович. Разговор есть.

Роман недолго удивлялся осведомленности Чаловой относительно своего отчества. Скосив глаза на стол, он увидел свою комсомольскую учетную карточку.

Чалова последний раз глубоко затянулась и затем погасила в пепельнице окурок папиросы со следами ярко-красной помады. Уловив не очень одобрительный взгляд Романа, она со вздохом сказала:

— Дурная привычка. Я ведь в войну на завод пришла. Совсем девчонкой. На формовке начинала. Голодно было. Вот и закурила. А теперь бросить не могу.