В палатке в этот вечер царит лирическое настроение. Стас тихонько перебирает струны гитары. Вспоминает старую целинную: «Сам не понимаю, что со мной творится...»

Светик что-то бормочет в своем углу, похоже, сочиняет стихи. Ромка валяется на койке, заложив руки за голову и сосредоточенно уставившись в одну точку на крыше палатки. «Быть или не быть?»

* * *

На следующий день Ромка неожиданно сцепился со Старцевым. Днем, когда были на полевых учениях, тот грубо наорал на Радзиевского за нечеткое выполнение команды. Ромка вообще терпеть не мог крика и потому после отбоя сказал Старцеву:

— Петунь! Ты брось старорежимные замашки!

— Как это? — удивился Старцев.

— Орешь на подчиненных, да еще в присутствии всех.

— А если он не понимает?

— Он же человек, не лошадь. Объясни, и поймет.

— Нет, иногда прикрикнуть надо обязательно, — убежденно заявил Старцев. — А то дисциплина ослабнет. Ты бы попробовал...

— Подумаешь, — запальчиво сказал Ромка. — Можно и без крика, методом убеждения.

— Ну что ж, посмотрим, — процедил Старцев, меря Бессонова насмешливым взглядом.

Что значит «посмотрим», Ромка понял, когда взвод вновь вышел «в поле» отрабатывать ориентировку на местности. Построив взвод, Старцев взял под козырек и громогласно сообщил:

— Передаю командование вам, старший сержант Бессонов.

Ромка растерянно взглянул на широко улыбающихся солдат. Потом кашлянул и скомандовал:

— Взвод! Налево. Шагом марш.

Постепенно он успокоился и даже почувствовал известное удовлетворение от власти над таким коллективом. Прибыли к месту тренировок. Ромка дал команду «Вольно» и тут сообразил, что не захватил из лагеря компас. Он растерянно оглянулся. Старцев, покусывая травинку, смотрел в сторону.

«Спросить у него совета? — подумал Ромка. — Нет уж, справлюсь сам».

Он поглядел на солдат, сбившихся в кучки и оживленно переговаривающихся. Бессонов нашел знакомое лицо.

— Радзиевский! — окликнул он. — Дуй обратно в лагерь, забери из нашей палатки компас.

Верзила скорчил рожу, одновременно плаксивую и дерзко нахальную.

— Почему я? — заныл он. — Как затычка какая. Чуть что, Радзиевский, беги.

Бессонов почувствовал, что бледнеет от бешенства, и стиснул кулаки. И этого обормота он вчера защищал! Да на него не то что орать, по шее дать мало!

Ромка уже было открыл рот, чтобы сказать все, что он думает о Радзиевском, но в этот момент уловил явно насмешливый взгляд Петьки, так и не выпускающего изо рта травинку.

— Значит, отказываешься? — коротко и сдержанно спросил Ромка.

— Нехай другие бегают! — уже совсем дерзко ответил Радзиевский под смешок солдат.

Бессонов стал пристально разглядывать лицо нарушителя субординации.

«Мальчишка! Дерзкий мальчишка! — подумал он. — Все мы бываем такими, особенно когда вокруг негласная поддержка».

Он вспомнил, сколько раз сам дерзил преподавателям, и впервые почувствовал, как, наверное, им было неприятно. Тот же профессор Угрюмов, его любимый профессор, толстенький, с квадратной бородкой. Наверное, не раз ему очень хотелось дать Ромке по шее, когда тот острил под смех хорошеньких сокурсниц на заседаниях исторического кружка. И Ромка вдруг покраснел. Ему стало стыдно за свою браваду.

— Чё вы так смотрите? — спросил Радзиевский.

Он начал ерзать под Ромкиным взглядом, не понимая, что будет дальше.

— Ах, Радзиевский, Радзиевский! — неожиданно мягко и проникновенно сказал Бессонов. — В твоем «эго», как я чувствую, слишком много космоса.

— Чего, чего? — переспросил тот ошарашенно.

— «Эго» из тебя выпирает, — сухо пояснил Бессонов.

— Какое «эго»?

— «Эго» — это «я» — по-латыни.

— Я? — Радзиевский окончательно растерялся.

— А все почему? — торжествующе обводя взглядом насторожившихся солдат, сказал Ромка. — А потому, что ты слабо разбираешься в гносеологических корнях идеализма. Ведь признайся, слабо?

Подавленный Радзиевский действительно не мог не признать, что в смысле гносеологических корней у него дело обстоит плоховато. Бессонов разразился тирадой, насыщенной философскими терминами.

Солдаты слушали, восторженно открыв рты. Ничего не поняв из длинного набора слов, они уловили главное — что Радзиевский стал объектом насмешек. Кто-то даже крикнул:

— Эй ты, «корень идеализма».

Радзиевский беспомощно завертел головой, не зная, куда деваться.

— Так я сбегаю? — спросил он робко. — А то время идет...