— Пожалуйста… оставь его мне… он же тебе не нужен… — Финьо даже не плакал, нет; он не способен был ничего чувствовать. Его мысли метались так отчаянно, что, к счастью, он даже не мог вполне осознавать происходящее.

— Откуда ты знаешь, что мне нужно?

— Верни мне сына, Майрон! Я прошу… прошу тебя… Я сделаю для тебя всё, что попросишь… всё, что захочешь… — Финьо не отводил взгляда от унизанных камнями пальцев, обвивших его дитя. — Майрон… я нарушу своё обещание отплатить только тем, что принадлежит лично мне… я готов отдать тебе всё, что угодно, я открою тебе ворота любой крепости, отдам тебе любого из своих подданных, — и да, мысленно он произнёс «включая Майтимо», — только позволь мне взять сына и уйти…! Пожалуйста…

Майрон вновь положил ребёнка на столик; в свете пламени бриллианты на его руках искрились так, что, казалось, маленького сына Фингона окружает сияющий звёздный нимб. Затем он подошёл к Финьо, окинул его взглядом.

— Я на всё согласен… Я… я сделаю для тебя всё, что хочешь…

— И чего, как ты думаешь, я хочу? — Финьо почувствовал прикосновение сухих пальцев и тёплый металл перстней на своей окровавленной коже.

— У меня сейчас идёт кровь… но в остальном – всё, что угодно… или потом… Майрон, я прошу тебя… — его руки бессильно вцепились в покрывала, выжимая из них кровь и влагу.

Майрон наклонился над ним; ему показалось, что он хочет омыть в его крови концы своих золотисто-рыжих волос; Финьо не сводил с него глаз, когда он вернулся к ребёнку и снова взял его в свои руки. Всё было настолько чудовищно, что Финьо на мгновение забыл, что именно видит — так был прекрасен Майрон — резкие, тонкие черты белого, как воск, лица, огненные жёлтые глаза, сверкающие, тёплые медные локоны, искрящиеся камнями пальцы, заботливо — заботливо! — державшие мальчика.

Финьо не знал, почему он сказал то, что сказал, но его слова разбили это неземное видение.

— Если ты такой умный, почему ты не сделаешь того же для себя?

.26.

Огонь в очаге потух мгновенно, словно на него вылили воду. Свет погас совсем; вокруг была полная тьма. Потом рядом с Финьо на полке вспыхнула плошка с жиром. В комнате стало очень холодно.

Майрон буквально швырнул в него плащ одним движением левой руки, потом подошёл — и вложил маленький свёрток во влажные, дрожащие руки Финьо. Не сказав ни слова.

Финьо, дрожа, завернулся поплотнее в мех. Он жадно смотрел на крошечное личико ребёнка — кто знает, сколько времени дал им двоим Майрон? Может быть, это последние мгновения? Он тихо поцеловал сына в лобик. Финьо почувствовал, что Майрон на него смотрит, но не в силах был поднять глаз. Оба молчали. Через несколько минут жир в плошке догорел, и кругом опять стало темно; Майрон распахнул окно. Была ночь, но казалось, звёзды сияли ярче обычного.

Майрон смотрел на небо — на мгновение Финьо не поверил, что это он. Его лицо и фигура изменились, светившееся мягким жемчужно-белым светом лицо казалось совсем юным, на плечи и спину спадали мягкие волны очень светлых, почти розовых волос.

— Мне нельзя, Финдекано, — наконец, ответил Майрон на его вопрос, — если я попробую, мне не жить. И я не могу… не могу… Если нет возможности, чтобы… Совсем… — Он явно уже говорил с кем-то другим, смотря в окно. — Всё это ни к чему не ведёт. Ни к чему. Никогда. — Он замолчал.

Всё тело Финьо горело от счастья; сейчас он понимал, почувствовал, что Майрон отпустит его и ребёнка. Он вновь поцеловал сына и прошептал ему на ушко:

— Мой Гил-Галад… мой «звёздный свет» … я даю тебе твоё материнское имя, мой сын …

====== 11. Наконец ======

Комментарий к 11. Наконец Здесь повторяется последний кусочек “Моего лекарства” , поскольку самая-самая последняя сцена происходит уже после него, и мне показалось, что как-то глупо отсылать читателя к другому тексту, а потом обратно.

Это окончание фика как такового, но ещё будет эпилог с тем самым альтернативным персонажем, и да, ещё в конце будет, как всегда, пьеса, объясняющая, как случился идиотизм из второй половины эпилога)))))

.27.

Когда он поднял свои лучившееся счастьем глаза, перед ним стоял Майрон в том облике, к которому он привык; огонь снова горел в очаге, переливаясь в чёрно-красных кристаллах на воротнике и плечах одежд Майрона.

— Отдохни пока. Потом я тебя помою и доставлю домой. Завтра во второй половине дня. И положи ребёнка сюда, — Майрон подвинул столик к кровати (Финьо увидел, что в него врезано углубление и дитя не сможет упасть). — Ты можешь задавить его во сне. Не смотри на меня так, я его трогать не буду. Глупый ты, как не знаю что, а ещё нолдо.

Финьо провёл рукой по своей груди; она заныла, и он, стесняясь, спросил Майрона:

— Я не должен пытаться его кормить?

— Я думаю, что ты не сможешь; я ничего не предпринимал специально, чтобы обеспечить это. А если твоё тело действительно к этому готово, и ты начнёшь, то тебе будет очень трудно отказаться от кормления. Ребёнок может подождать до завтра. Дома ты найдёшь кого-нибудь.

.28.

Эмельдир кормила Гил-Галада из бутылочки; так захотел Верховный король — никакой кормилицы. Бедный малыш.