Шрифт:
Он развел руками.
— Представьте, не танцую.
— Ну, что за ерунда? Идемте, это так просто…
Она потянула его за руку. Он подчинился, встал. Оркестр играл какое-то танго.
— Обнимите меня, — приказала Ольга. — Вот так, теперь пошли, только слушайтесь меня…
Рядом танцевала еще одна пара. Готовцев покорно следовал Ольгиным указаниям.
— Молодец, — одобрила Ольга. — Все идет хорошо…
— Меня пробовала учить одна дама на Кубе, — сказал он. — Но, по-моему, тогда у меня ничего не получилось.
— А теперь получится, — уверенно произнесла Ольга.
Подняла голову, глянула на него, его глаза за стеклами очков были очень близко от нее, она отвела в сторону взгляд, снова посмотрела на него, как бы невзначай коснулась его щеки своей. Щека его была горячей и жесткой. Музыка оборвалась, потом заиграла опять.
— Мы еще станцуем, хорошо? — почему-то шепотом спросила Ольга, и он тоже шепотом, в тон ей, ответил:
— Да, хорошо.
На эстраду вышла рыжекудрая, сильно накрашенная певица, одетая в модный костюм жемчужно-серого цвета: брюки-бананы, коротенькая кофточка на тонких бретелях, обнажавших смуглые, загорелые руки и плечи, широкий из серебряной парчи пояс сжимал тоненькую талию. Неожиданно низким, грубым голосом певица запела:
Забудь о вчерашнем дне,
Помни лишь обо мне!
О моих губах и глазах,
Помни лишь обо мне!
Рука Готовцева все сильнее сжимала Ольгины пальцы, их щеки, казалось, пылали одинаково. Она не смотрела на него, но знала безошибочно, он не сводит с нее глаз. Опустив ресницы, спросила:
— Может быть, хватит?
— Еще немножечко, — ответил он.
И они танцевали опять, вдвоем в опустевшем зале, а на эстраде рыжеволосая певица низким голосом пела о чьей-то любви, которая погасла, не успев расцвести, уголки ее кроваво-красного рта были трагически опущены вниз, брови домиком.
— Переживает, — шепнула Ольга.
— Кто? — спросил он.
— Певица.
— Бывает, — сказал он. — Может быть, что-то личное?
— Вам хорошо? — спросила Ольга, когда музыка замолкла и они снова сели за свой столик.
Он ответил не сразу:
— Хорошо.
— Мне тоже.
Он снял очки, протер их платком, надел снова.
— Никогда не думал…
Внезапно он оборвал себя.
— Что вы не думали?
— Что так будет.
Ольга широко раскрыла глаза, взгляд удивленный, наивный.
— Про что вы?
— Так, ни про что.
Он налил ей в бокал вина.
— За что мы выпьем, подскажите? — спросила она.
Он помедлил:
— За вас и за меня.
Коснулся своим бокалом ее бокала, над столиком пронесся хрупкий, медленно угасавший звук.
Потом он положил руку на ее ладонь, лежавшую на столе, сжал пальцы, один за другим.
— Это со мной впервые…
— И со мной тоже, — тихо сказала Ольга.
— Никогда не думал, — шепнул он. — Что так будет…
— О чем вы?
— Вы знаете, о чем.
Медленно поднес ее руку к губам, долго не отпускал руки.
— Не надо, — сказала Ольга.
— Почему не надо?
— Потому что я теряю голову…
— Я тоже теряю голову, — сказал он.
* * *
Светлана и в самом деле явилась на дачу поздно вечером, нежданно-негаданно.
— Ты с ума сошла, — воскликнула Ада. — В такую темень со станции лесом?
— Все в порядке, малыш, — сказала Светлана. — Как видишь, стою перед тобой, живая и здоровехонькая!
— А я как раз только что положила трубку, — сказала Ада. — Звонила Ольга Петровна, я ее приглашала, говорю, что скучаю в одиночестве, и вдруг нате вам, ты сама! Сейчас буду кормить тебя, наверное, хочешь есть?
— Я абсолютно сыта, — ответила Светлана. — Хочу только одного: перво-наперво — никакой Ольги Петровны, второе — спать!
Она зевнула, до чего устала и как же тяжело на душе. Однако не хотелось перекладывать свою тяжесть на плечи матери.
Она обняла мать за талию, запела негромко, в самое ухо:
Спать — это самое лучшее дело,
Спать, наверное, никому не надоело…
Ада, смеясь, отбивалась от нее:
— Перестань, девочка, ты мне ухо проколешь.
— Хорошо, — сказала Светлана. — Больше не буду. — Тайком вздохнула. Сейчас она отдала матери весь свой скудный запас душевной бодрости, а сама осталась, что называется, ни с чем.
Когда она осталась одна в своей комнате, лицо ее, еще несколько минут назад дышавшее притворным оживлением, разом погасло, стало почти сердитым.