Однажды, отправив отца в магазин, Антон вдруг заявил:

– Меня ведь комиссуют и чем тогда заняться? Я же кроме службы ничего не знаю. И хотя хлеб у военных сейчас горький, но в части была хоть какая-то определенность.

– Полковник обещал подыскать тебе должность, - заметил Женя.

– Не хочу, - упрямо возразил Антон. – Мне, в любом случае, нужно привыкать к гражданке и определяться, чем и как я смогу зарабатывать на жизнь, чтобы содержать семью. По крайней мере, у нас с Ленкой есть жильё, так что сдадим обратно служебную квартиру и переедем в дом на окраине, который оставила в наследство бабка Иля.

– Да, ты говорил об этом. А кто там сейчас живет?

– Никто, дом старый, кому он нужен? Но если приложить руки, то может получиться неплохое жилье для семьи, как считаешь?

– Надо посмотреть, - вздохнул в ответ Женя.

– Я могу рассчитывать на твою помощь?

– Безусловно, тем более, меня как-то не тянет пока на родину.

Две следующие недели Женя занимался в постели как мог, пытаясь разминать мышцы рук и спины, а когда ему, наконец, сняли гипс, охнул от вида своей худой синей ноги.

– Ничего, дружок, - хохотнул старенький доктор-травматолог, - сейчас нужно постепенно восстанавливать кровообращение, делать массаж мышц и ни в коем случае не спешить, а то вся наша работа пойдет насмарку.

– Я понимаю, - ответил Женя, – и обещаю всё делать так, как скажете.

– Угу, посмотрим, а пока учись ходить на костылях, лишь понемногу опираясь на больную стопу. И ме-е-дленно, понял?

Родители приезжали раз в десять дней и однажды Лариса Евгеньевна привезла с собой местную газету, на развороте которой красовалась фотография Жени и была о нем статья.

– Откуда...? – удивился парень.

– Полковник Саенко связался с нашим военкомом, они же старые товарищи, и рассказал о твоих приключениях.

– Понятно. И что?

– Полетаев проникся, приехал к нам с женой и коньяком, расспрашивал о твоем здоровье, гордился, что тебя наградили боевым орденом «За мужество», а на следующий день вызвал к себе корреспондента из газеты и …вот, что получилось. Теперь нам с отцом не дают проходу, все спрашивают о тебе, интересуются, когда вернешься. Накануне приходили ребята из «Гроно», а до них Анна прибегала вся в слезах.

– Анна?

– А что? Вы же столько лет были вместе и пусть расстались не лучшим образом, но ведь прошлое не выбросишь и не забудешь. А от нас Анна видела только хорошее и, конечно, испереживалась, как ты тут.

– Надеюсь, вы ей номер моего телефона не дали? – грозно спросил сын. – Я ведь специально предупреждал, мама.

– Нет, не дали, но она и не просила, а лишь передала тебе письмо. Держи, потом прочитаешь, а пока рассказывай, как нога, и шепни, что с Антоном, а то он какой-то пришибленный.

– Да Иван Гаврилович слег, сердце, ночью его забрали в кардиологию.

– Ох, - всполошилась Лариса Евгеньевна, - а я, дура старая, даже не сообразила, что отца Антона почему-то нет, сижу тут второй час без толку. Ладно, вы полежите пока, а я схожу на разведку.

Мать вернулась лишь к обеду и рассказала всё, что успела выяснить.

– Это был приступ стенокардии, но сейчас Иван Гаврилович чувствует себя лучше и очень беспокоится, как вы тут без него. Вставать ему нельзя, так что я побуду здесь дня три-четыре, пока у него всё не нормализуется.

– Спасибо, тётя Лара, - выдохнул Антон, - а то я таких ужасов себе напридумывал. Медсестры, которых просил разузнать, ничего толком не говорят, лишь, что отец поправляется, но это ведь не объяснение. А матери что сказать? А Ленке? Я же должен им позвонить.

– Лежи спокойно, я сама позвоню к тебе домой и всё объясню.

– Тётя Лара, вы святая.

– Да ладно, - отмахнулась Лариса, – скажешь тоже. Кстати, палата у Гавриловича хорошая, с врачом поговорила, так что пока я здесь, послежу, чтобы уход за твоим отцом, Антон, был как надо. А перед отъездом договорюсь о переводе Гавриловича сюда, к вам в палату.

– Ох, тетя Лара, чтобы мы без вас делали? – младший Фроляк шмыгнул носом и потянулся её обнять, а потом, чмокнув в щеку, подмигнул Жене:

– Твоя мама – лучше всех!

Письмо Анны.

«Здравствуй, Женя! Узнав, что с тобой случилось, я очень расстроилась. Ведь, чтобы между нами не произошло, я никогда не желала тебе зла.

Но на самом деле я чувствую себя виноватой.

Первые дни после твоего отъезда я ходила, как пришибленная, и часто проклинала тебя, желая всяческих бед. И хотя понемногу моя боль стихала, обида оставалась.