— На него смотреть страшно. Он уже говорит об отставке…

— Да, веселенькое дельце…

— Кастелле… Вы догадываетесь, кто это сделал?

— Я не догадываюсь, мадам. Я знаю. Но я не стану говорить об этом вашему мужу. У него и так хлопот хватает.

— Но надо прекратить эти убийства, иначе его ждут крупные неприятности.

— Успокойтесь, мадам. Я думаю, убийств больше не будет. У меня есть кое-какие соображения на этот счет.

На бульваре Сирнос Сервион осматривал обломки взорвавшейся машины. Дежурный полицейский сообщил, что чудом не пострадал никто, кроме тех, кто находился в самой машине.

— Где трупы?

— Все, что от них осталось, отправили в морг.

— Их личности установлены?

— Да, многие видели, как супруги Аскрос — тут их знают почти все — садились в машину, а потом буквально через минуту произошел взрыв.

— Бомба?

— Не знаю. Все отправили в лабораторию, там выясняют.

— Можете еще что-нибудь сообщить?

— Ну я… хотя нет… Тут один старик говорит, что ему что-то известно о покушении, но по-моему у бедняги не все дома. Я направил его в комиссариат.

— Поехали.

Свидетель с первого же взгляда понравился Сервиону. Высокий худой старик по-военному представился:

— Жюль Фалькон, 81 год, унтер-офицер колониальных войск в отставке.

— Садитесь, друг мой. Говорят, что вы видели убийцу? — Не исключено.

— Я слушаю вас.

Старый вояка рассказал, что он любит сидеть у окна, это позволяет ему чувствовать себя не таким одиноким. Он настолько привык к виду за окном, что сразу же замечает все новое. И вот в течение шести дней на улице каждый день стали появляться две старые женщины. (Пульс Сервиона забился сильнее). Эти женщины всегда стояли как раз напротив дома, в котором жили Аскросы, они все время поглядывали на часы и что-то записывали на клочке бумаги.

— А сегодня вы их видели?

— Только одну, ту, что пониже.

— Вы можете описать этих женщин?

— Это довольно трудно… Они стояли слишком далеко, и я не рассмотрел их лиц… Впрочем, лица были закутаны платками.

— Черными?

— Да.

— Вы видели корсиканок в национальном костюме?

— Да, они как раз так и выглядели. Я когда-то два года служил в гарнизоне в Бастии.

— Спасибо.

Сервион вышел из комиссариата уже не таким подавленным.

— Вам ничего не надо объяснять, Кастелле.

— Нет, патрон.

— Они совсем из ума выжили. Я их всех отправлю в психушку!

— Патрон, для этого нужны неоспоримые доказательства.

— Не морочьте мне голову, Кастелле! Вам еще рано учить меня!

— Извините.

— Вы думаете, я ничего не вижу?

— Простите, не понял…

— Вы, как и моя жена, на все готовы, лишь бы эти старые идиоты не попали в тюрьму! А то, что они убили уже четырех человек — на это вам наплевать!

— Но патрон…

— Что «но»?

— Я любил Антуана и Анну…

— А я, по-вашему, не любил? Но мы с вами служим закону! Только суд может решить, законна эта вендетта или нет!

— Патрон, а вас не будет мучить совесть, если суд признает виновными этих стариков, которые мстили за своих близких?

— Это не ваше дело! — в ярости крикнул комиссар. — И прекратите задавать идиотские вопросы!

Они молча дошли до кабинета Сервиона. Комиссар сразу же позвонил в лабораторию. Ему сообщили, что устройство бомбы крайне примитивно, скорее всего это кустарная работа. Но часовой механизм безупречен.

— Часовой механизм безупречен… — пробормотал комиссар. — Кастелле, я знаю, кто убийца.

— Кто?

— Шарль Поджио.

Гастон Консенгуд чувствовал, что если дела и дальше так пойдут, он скоро умрет от инфаркта или заработает себе язву желудка.

Он с наслаждением уплетал равиоли, когда диктор сообщил о печальной кончине Аскросов. Гастон чуть не подавился. Жозетта застыла с горячим блюдом в руках. Гастон глянул на жену, и в глазах его был страх.

— Эспри… — выдохнул он.

— И Мирей…

— А наша очередь когда?

Жозетта быстро взяла себя в руки. Она всегда была сильной женщиной, на которую можно положиться в трудную минуту.

— Надо опередить его.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужно убрать Кастанье, пока он не поубивал нас всех одного за другим.

— А письмо, которое он написал в полицию?

— Письмо — это еще не доказательство. И потом, Полена надо взять в оборот так, чтобы он признался, где находится письмо. Можно пообещать сохранить ему жизнь. А когда получим эту бумажку, его можно будет убрать.