— Как же ты это все терпел? Весь этот беспредел? — обратился я к мужичку.

— Так и терпел, — хмыкнул он. — Деваться мне некуда. Вот только он и помогает, — кивок на бутылку.

— И до сих пор не спился?

— Кто не спился? Я не спился? — он удивленно вскинул брови.

— Я бы не смог столько лет на мразь работать, — покачал я головой. — И молчать.

— Знаешь, что бы с тобой сделали, начни ты говорить?

Я вспомнил должности финансируемой группировкой особ и решил не спорить.

— Это провинция. Дыра. Здесь все схвачено. Здесь все опутано и стянуто в тугой узел. И его не развязать, сколько не пытайся. Думаешь, я не пробовал?

Он помолчал.

— Мы с кумом еще лет десять назад, царство ему небесное, начали на них информацию собирать. Он тоже Афган прошел. Сам понимаешь, запугать нас трудно было. Только когда поняли, что все бесполезно, я сдался.

— А ОН НЕ СДАЛСЯ!!! — заорал Михалыч. — Теперь отдыхает, на кладбище. Со всею семьею. — И, выхватив у меня из рук бутылку, крепко приложился.

— Так что зря она так… Не мог я… — Вытер рот грязным рукавом. — Правда, не мог…

Я почувствовал, что еще немного, и его опять охватит истерика.

— Вы распутывали узел. А она его разрубила, — вдруг как-то сами собой сорвались слова с языка.

— Чего? — охранник прекратил дрожать, глаза приобрели осмысленное выражение.

— Был такой полководец, Александр Македонский. Он с тридцатитысячной армией покорил всю Азию, аж до самой Индии. Однажды, еще в начале похода, его войска зашли в Гордион, город такой. По преданию, основатель города завязал очень запутанный узел и сказал, что кто его развяжет, станет владыкой Азии. Так вот, когда Александр не смог развязать его, то просто взял и разрубил.

Я замолчал. Михалыч переваривал услышанное.

— И что?

— А то. Он стал бы владыкой Азии, даже не будь того узла. Потому что он — Александр Великий. И именно потому он разрубил тот узел, а не наоборот. Понимаешь?

«Йо, чувак! Да ты по ходу сам пытаешься оправдать свое чудовище! Браво!» — воскликнул довольный голосок.

«Изыди, бес!» — автоматом буркнул я. Только Эльвиры мне сейчас не хватало для полного счастья.

— Я не Александр. — Михалыч повесил голову. — Не всем быть Александрами.

Он взял в руки бутылку, и, припадая на здоровую ногу, побрел прочь.

Я ждал еще минут пятнадцать, пока не увидел идущих Настю с той самой девчонкой. Сзади, затравленно оглядываясь, шествовали еще двое ребят помладше, мальчик и девочка, очень друг на друга похожие. Процессия поравнялась со мной.

— Миш, это моя подруга. Очень-очень старая. — Она представила мне девчушку, голос ее задрожал.

— А это? — указал я на малых.

— Это тоже с нами. Сам на них посмотри.

Я посмотрел. Что-то в их ауре было странным и до боли знакомым. Хотя и не таким сильным, как у Насти или остальных колдунов.

— У них тоже есть способности?

Ведьма кивнула.

— Малявки, быстро в машину!

Девочка с мальчиком побежали в сторону «Мерседеса», на ходу торгуясь, где кто будет сидеть.

— Я не могу помочь всем. Помогу хотя бы тем, кому смогу.

И вновь в моей душе что-то перевернулось. Мое чудовище оказалось добрым и отзывчивым.

«Заботливое чудовище!» — хмыкнула Эльвира.

— Ты хоть представляешь, кто за нами гонится? И куда мы едем? — постучал я пальцем по лбу.

— Ты предлагаешь оставить их гнить здесь?

Я даже не нашел, что ответить.

— Мы их немного подбросим, — продолжила она, не замечая мои попытки протеста. — Потом они поедут в Москву. Свяжутся с моими знакомыми. Те должны помочь. Я хоть и беглянка, но одна из них, а это значит много. А у детей и правда есть способности.

— А она? — я кивнул на бледную, готовую сквозь землю провалиться «старую-старую подругу».

— Они — ее пропуск в нормальную жизнь, — отрезала ведьма, затем повернулась к девочке.

— Будь им опекуном, мамочкой родной. Сопельки вытирай. Тогда, может быть, и тебя пристроят. Больше я ничем не могу помочь. Извини.

— А с тобой нельзя? — с надеждой пробормотала девочка.

— Нет. За нами гонятся бандиты. Я не могу вас подставлять. Так что твой единственный шанс — это они.

Та кивнула.

— Ладно, Миш, поехали.

Мы подошли к машине, когда сзади из темноты раздался совсем заплетающийся голос:

— Что, думаешь крутая? Думаешь, что-то изменила, да?