Женя посмотрела, куда я показывал, но ничего не видела. Щурилась она близоруко.

— Сейчас я его достану!

— Не стоит, сорвешься.

Но я уже повис, уцепившись руками за ветку. Подтянулся, забросил тело на ветку, как на турник. Быстро взобрался на верхушку дерева. Такой обезьяньей ловкости, возможно, трудно было ожидать от моей не очень спортивной фигуры. Дотянулся до яблока, потом спрыгнул на землю.

— Смотри, какое красивое. Специально для тебя выросло. — Я протянул ей большое краснощекое яблоко. — Апорт!

— Пополам, — сказала Женя.

— Нет, ты одна, — возразил я.

— Почему?

— Ты сегодня именинница.

— Тем более: я должна угощать своих гостей.

— Разреши тебя поздравить, Женечка.

— Ну поздравь…

Я обнял ее и поцеловал. Потом мы лежали на мягкой траве. Я откинул руку, и девушка положила на нее голову. Мои попытки, вызванные ее близостью и скорее всего бессознательные, она решительно парировала.

— Не надо. Ты думаешь, если я курю, так со мной можно и все остальное? Не думай.

Женя стала рассказывать мне о своей семье и родном доме, о том, как она почти сбежала от родителей, стремясь на фронт и только на фронт, а попала вот сюда. Папа где-то воюет, а мама с младшей сестренкой в эвакуации, им теперь очень трудно.

— А где твои? У тебя есть братья и сестры? — спросила она.

— Есть сестра. Тоже младшая.

— Что же ты не расскажешь мне ничего о ней?

— Не могу, Женя: мои остались на оккупированной территории.

Тихие, грустные, стояли в саду деревья, лишенные плодов. На траве вытянулись длинные предвечерние тени. За кустарником-оградой чуть слышно журчал арык, его песня была монотонной и бесконечной.

— Вечереет, — сказала Женя. — Пойдем, пока нас не поймали тут.

Мне уходить не хотелось.

— Яблоки ведь сняты. Можем с тобой жить здесь неделю, и никто нас не потревожит.

— В эскадрилье хватятся.

— Там — да.

Мы поднялись и бросились друг другу в объятия. Я чувствовал на плече ее горячее дыхание и боялся пошевелиться.

— Спасибо тебе, — прошептала Женя.

— За что?

— Ты устроил мне именины лучше, чем смогла бы мама… — Женя вдруг расплакалась.

Всхлипывая, она вся вздрагивала, я крепче прижимал ее к груди, не зная, чем утешить.

XV

Не очень верилось курсантам, что месяц спустя возобновятся полеты, но случилось именно так. Быстро долетали оставшиеся маршрутные задания; теперь "уточки" ходили на положенной высоте, на землю едва доносился шум их несильных моторов.

А в один прекрасный день раскатился по аэродрому рев истребителей. Прежде чем взлетать на "ишаке", полагалось курсанту поучиться управлять машиной на земле, для чего надо было выполнить около шестидесяти рулежек. "Ишак" вертлявый и норовистый — не просто с ним сладить. Тренировались на старом, отработавшем свой ресурс самолете. На крыльях у него ободрана перкаль — чтобы не мог взлететь, а только бегал по земле. Мчалась эта изуродованная машина на полных газах, подняв хвост, вдруг начинала рыскать из стороны в сторону, глядишь — завертелась подранком, чертя крылом по земле, вздымая тучу пыли.

Формулу, выведенную Горячеватым, стали повторять другие инструкторы и курсанты: "Упустили направление на пятнадцать градусов — ваше присутствие в кабине не обязательно".

Разворачивались и падали на рулежке не все. Булгаков, пришпорив "ишака", выдерживал направление, как по струнке, Зосимов — тоже.

За плохую рулежку инструкторы не ругали, лишь посмеивались, когда очередной курсант закручивал вираж в пыли. Горячеватый наблюдал этот, по его выражению, "цирк" через темные светофильтровые очки, и нельзя было понять, улыбается он или гримасничает презрительно.

Когда же начались полеты, курсантам довелось узнать крутой нрав Ивана Горячеватого и почувствовать его методику на собственной шкуре. Летали теперь не по маршруту и не на промежуточной машине, а на учебно-тренировочном истребителе — тут уж извольте дать настоящую технику пилотирования. На первых порах курсанты делали множество ошибок, таких, которые Горячеватый считал просто детскими и которые выводили его из себя. Трудно удержаться от крика и ругани, если каждый курсант преподносит одну и ту же ошибку. Летавшего по очереди последним Розинского инструктор готов был схватить за шиворот и выбросить из кабины, как желторотого птенца из гнезда.

Во время заправки самолета Горячеватый собрал группу и при всех дико орал на Костю:

— На взлете чуть меня не убил, по кругу хотел завезти у Кытай, на посадке чуть не убил!.. Медведя легче научить. В дальнейшем будешь так летать — отчислю! Клянусь, отчислю!..

Самая страшная угроза. Отчислить летающего в пехоту — все равно что жизни лишить человека, и в правах инструктора это сделать. Инструктор — бог. Так и говорят курсанты на аэродроме: "Вон пошел бог нашей летной группы".

После заправки в самолет сел молчаливый Белага. Он так редко разговаривал, что можно было заподозрить в нем иностранца, не знающего русский язык.