Булгаков достал сжатую в гармошку карту. По примеру бывалых фронтовых летчиков он носит карту не в планшете, а за голенищем сапога. Отчеркнул ногтем крестик на западном берегу реки.

— Вот тут упал Костик.

— Я видел, как он раскрыл парашют, — сказал Зосимов.

— Это все мы видели, — безнадежно взмахнул рукой Булгаков.

Упал на территории, занятой противником, — вот что самое страшное. Может быть, как раз теперь везут его куда-то в концлагерь, может, уже расстреляли, а может… пытают, изверги. От такой догадки перехватывает дыхание. Булгакову хочется рвать и метать. И он бы дал волю своей ярости, если бы их подняли еще раз в тот день. Таранил бы первого попавшегося "месса", чтобы щепки посыпались.

Но до вечера истребителей больше не вызывали. Зеленой ракеты не было.

Смеркалось. Механики зачехляли самолеты. Летный состав был отпущен с аэродрома, на боевое дежурство заступила лишь пара ночников. Оба пожилые, опытные летчики, еще довоенной выучки. Таких в полку немного; на обычные боевые задания их не посылают, придерживают на тот случай, если ночью заберется к нам в тыл какой-нибудь высотный разведчик.

Узкая тропка вела напрямик: от самолетной стоянки — через жнивье — в деревню. Летчики шли гуськом, обычных разговоров и шуток не было слышно. Булгаков, замыкавший цепочку, потянул за локоть Зосимова.

— Слышь, Вадим… Пошли своего Петровича за поллитровкой, он достанет.

Не хотелось Вадиму этого делать, но сегодня, видно, надо.

Петрович, сержант лет тридцати, раньше был механиком командира полка, со всеми вытекающими отсюда преимуществами: новенький самолет, задания лишь изредка, независимость. Да не удержался на своей должности Петрович. Работая до войны художником в рекламном бюро, частенько "закладывал", ту же привычку сохранил в армии, только подпольно. Однажды украл спирт, предназначенный для промывки приборов, напился и проспал боевой вылет. Командир полка решил было отправить его в штрафную роту, но в последнюю минуту пожалел, перевел механиком в третью эскадрилью. Вадим попросил назначить Петровича к себе в экипаж, обязавшись перевоспитать его. С тех пор Петрович обслуживает самолет младшего лейтенанта Зосимова. Вадим проводит с ним наставительные беседы, а порой они вдвоем забираются в тихое место, и тут уж механик преподает своему командиру уроки рисования. В их общем альбоме, который Вадим постоянно держит в планшете, — аэродромные пейзажи, схемы воздушных боев, напоминающие пчелиный рой в полете, портреты летчиков.

Скрепя сердце Вадим вернулся на самолетную стоянку и вполголоса дал Петровичу указание насчет пол-литра. Тот прижмурил глаза и соединил свои руки в пожатии: понял, будет сделано.

В полукилометре от аэродрома — село. Наполовину разрушенное и сожженное, но почти все жители, в основном бабы, старики и ребятишки, уже вернулись к своим очагам. Здесь квартировали нынче и летчики полка, занимая два просторных, пока бесхозных дома. В бывшем амбаре была оборудована летная столовая. Техники и механики жили на аэродроме, в землянках.

За ужином сегодня полагалось летчикам по сто граммов водки: боевой вылет был.

Выпив, Булгаков только огурчик пожевал, а к другой пище не притронулся.

За столиками нарастал гул. Что бы там ни случилось, а водка поднимала настроение. Официантка скрытно передала Вадиму завернутую в газету бутылку — посылку от Петровича. Вадим под столом налил по полстакана всем четверым летчикам, сидевшим за их столиком.

— Налей полный! — потребовал Булгаков.

Вадим добавил ему.

Кто-то сказал:

— За Костю.

— Рано хоронить! — гаркнул Булгаков, тараща свои выпуклые глаза. — Замолчите все!

Он залпом осушил стакан. Чуть закусил и пошел от стола, закуривая.

— Валька сегодня напьется, — сказал один летчик, сокрушенно покачивая головой.

— Ну и пусть, — отозвался Вадим.

В молчании закончили ужин. Пустую бутылочку сейчас же подобрала официантка. Летчики еще сидели, разговаривая, а Вадим вышел вслед за Булгаковым. Напарники должны держаться всегда вместе не только в воздухе, но и на земле.

IV

Капитан Богданов пролежал в постели несколько дней, но в госпиталь ехать отказался. Не дожидаясь полной поправки, встал.

На аэродроме он первым делом подошел к своему капониру и долго глядел в его зияющую пустоту. Пока там пришлют новый самолет, решил он летать на машине Розинского. Кто-то сказал, имея в виду Костину старенькую машину: "Богданов и такую научит летать".

Низкие, грудастые облака проплывали над аэродромом, временами накрапывал дождь. Посмотрел Богданов на небо и принял таксе командирское решение:

— Сегодня, братья истребители, вряд ли нас поднимут. Надо позаниматься.

Он направился к эскадрильской землянке, горбившейся среди редких деревьев лесной опушки, и все летчики неохотно потянулись за ним.

В землянке в такую погоду сыро и прохладно, разит застоялым вчерашним запахом табачного дыма.

Богданов смахнул со стола коробку с костяшками домино:

— Спрячьте его подальше!

Занятие по изучению района полетов командир эскадрильи проводил испытанным в авиации методом. Летчики приготовили по листу бумаги. Требовалось по памяти начертить схему в радиусе триста километров: берег моря, реки, железные дороги, крупные населенные пункты. Короче говоря, не глядя на карту, надо нарисовать ту же карту. Свой район полетов истребитель должен знать назубок. В воздушном бою да и вообще во время любого тактического маневра ему некогда смотреть в карту. Она у него за голенищем так, на крайний случай. Где бы ни оказался истребитель после воздушного боя, куда бы ни выскочил, всегда должен опознать местность под крылом. Только так. Иначе будешь блудить и упадешь где-нибудь без горючего.