Хорошо посидеть вот так в кухне, где можно и разговаривать вполголоса и курить, — никому не мешать.

Искорки тревоги опять промелькнули во взгляде жены, когда Вадим достал из шкафчика бутылку.

— Не часто ли будет?

— По маленькой рюмке. А то ведь пропадет "Устрица пустыни".

— Сам пей. Я не буду.

— Один глоток, Варюха!..

— Ладно.

"Устрицей пустыни" кто-то из местных старожилов назвал смесь шампанского и спирта. Неизвестно, почему "Устрица пустыни", но хлесткое название перелетало с языка на язык и прилипло к напитку все равно что наклейка. В двух небольших магазинчиках, что притиснулись к гарнизону сбоку припека, не бывает ни водки, ни пива, ни коньяка — только спирт и шампанское. В эти края, говорят, выгодно транспортировать спирт. А шампанского на материке завал, поэтому его также сюда везут. Спирт — бешено крепок и вонюч. От шампанского — слишком неустойчивое впечатление. Нужда заставила изобрести "Устрицу пустыни", напоминающую по вкусу ликер и ударяющую в голову, как увесистая боксерская перчатка.

Выпили и разговорились. Вспомнили свой славный гвардейский, Варину службу, однополчан — хороших и плохих. Душевным человеком был Остроглазов, парторг. Всегда подметит, в каком люди настроении, всегда найдет, о чем поговорить, заодно чему-нибудь научит, а если уж пойдет на принцип — не уступит любому начальнику. Мудрый, добрый старикан! А сколько было в строю хороших летчиков — Вадиму довелось всех их видеть в боях. Одна богдановская эскадрилья чего стоила!

При упоминании фамилии начштаба Мороза у Вари сразу испортилось настроение.

— Вот нехороший человек во всех отношениях, — заговорила она гневно. — Бывало, придет в столовую, официантка ждет с чистым полотенцем, пока он руки моет, угождает ему за столом всячески. Он же воротит нос: то ему не так, это не так. А сам ведь душой низок и грязен — уж я знала его, Мороза…

На последней фразе Варвара осеклась, с опаской взглянув на мужа. Но тот, кажется, не уловил ничего подозрительного в словах о близком знакомстве жены с Морозом. Налил себе рюмку "устрицы", ей — шампанского.

— Может быть, все-таки хватит, Вадим?

— Ай, Пересветова, не ругай меня. На полеты завтра не надо. Есть настроение, понимаешь?

— Настроение, поднятое градусами? Не много оно стоит.

— Да нет. Просто так. Не сердись, Пересветова. — Вадим взял из пепельницы выкуренную до половины, погасшую папиросу, зажег спичку. Крепкая затяжка доставила ему удовольствие. — Ты вот Мороза вспомнила…

— Не вспоминала я его, на что он мне нужен! — вспыхнула Варя.

— И у меня нет желания о нем говорить. Я тоже знаю его подлую душу, — сказал Вадим.

Умолкли оба. Варе не хотелось рассказывать мужу про "званый" ужин, затеянный однажды Морозом. А Вадиму неловко было признаться в том, как он, еще холостяком, влюбленным юношей, невольно подслушал разговор начштаба с Ниной Голиковой в финском домике.

Надо было переменить тему. Вадим спросил жену о том, о чем спрашивал по десять раз на день после ее возвращения.

— Как ноги?

Варя сразу оживилась:

— Ты знаешь, почти не болят.

— Покажи!

Вадим склонился у ее ног, поглаживая, слегка сжимая ступни и лодыжки.

— Сильнее сожми.

Он стискивал ногу сильными пальцами.

— Не болит.

И радовались оба. Еще раз смотрели привезенные Варей снимки: небольшой водоем, несколько купальщиц в нем, а рядом на заснеженном берегу — люди в полушубках и валенках. Облако пара над водоемом, из-за него выглядывает постройка барачного типа. Даже неловко называть санаторием, но там действительно, как убедилась Варя сама, поднимают на ноги неходячих больных. Второе чудо — здешнее. Первое чудо вулканы, а второе — горячие, целебные воды.

XI

Весной Булгаков съездил в отпуск, на Запад, и вернулся не один: привез молодую жену. Рядом с Булгаковым, тридцатилетним зрелым мужчиной, пожившим на свете и немало повидавшим, супруга его выглядела совсем юным существом. Как вскоре стало известно из сообщении БРВ — "бабского радиовещания", ей всего двадцать один год, хотя она уже успела окончить университет. Москвичка, единственная дочь весьма почтенных родителей — отец не то ученый, не то крупный инженер какого-то столичного главка.

Пристальные, заинтересованные взгляды провожали Булгаковых, когда они появлялись на людях. Молодая, красивая, как звезда экрана, жена привезла с собой множество нарядов, сшитых по последней моде, всякий раз она удивляла женскую половину гарнизона какой-либо новинкой. У нее всегда было преотличное настроение, всем она лучезарно улыбалась. Не прятал улыбку и Булгаков — счастливый и влюбленный, но вместе с тем держался он с горделивой мужской независимостью, шагая рядом со своей красавицей. Не он ее брал под руку, а она его; опытному глазу, наверное, показалось бы, что большее счастье испытывает именно она.