Саманта искоса посмотрела на меня и, улыбнувшись, сказала:

Знаешь… два дня назад ты выглядел… краше в гроб кладут. А сейчас? Ну, а сейчас можно не торопиться бежать за гробовщиком. Завтра побреюсь, — пообещал я. Кто тебя избил? — спросила она вскользь, продолжая наводить блеск на стекла. Вопрос, однако, был серьезный. Ответить на него односложно — ее это вряд ли устроит, она-то ждет от меня другого. Признания. Своего рода платы за предоставленное без расспросов убежище. Если я ничего не скажу, она не станет настаивать. Но могу ли я утаить от нее правду теперь, когда мы стали так близки?

Чего же я хочу от этих людей, которых все больше ощущаю своими? Я никогда не искал семьи и избегал постоянных привязанностей, считая, что узы любви не для меня. Что будет, если я, со всеми своими проблемами, войду в жизнь женщин, живущих в этом доме, и поделюсь с ними тяготившим меня грузом? Ведь может статься, в один прекрасный день за спиной у меня вновь зашумят рвущиеся на свободу крылья, я улечу, и поминай как звали.

Саманта правильно поняла мое молчание, и в ее обращении со мной произошла едва уловимая перемена. Нет, она не стала недружелюбной, но ощущение тепла исчезло. Прежде чем она успела

домыть окно, я стал ее гостем, а не… а не кем? Сыном, братом, племянником, частью ее существа.

Одарив меня лучезарной, ничего не значащей улыбкой, она поставила чайник на плиту.

Вернулась с работы Клэр — усталая, но оживленная,

и хотя она ни о чем не спросила, я видел, что и она ждет, что я скажу.

За ужином я вдруг обнаружил, что рассказываю им все от начала до конца, и это вышло так естественно, что я не удивился и не расстроился.

Вы, наверное, не одобрите меня, — сказал я, — но я решил довести дело Джорджа до конца.

Медленно, рассеянно, не разбирая вкуса пищи, женщины ели и слушали, слушали…

Я не могу остановиться на. полпути, и сейчас не время жалеть, что я вообще ввязался в эту историю. Да и жалею ли я… я не знаю. Я попросил разрешения пожить у вас несколько дней, потому что дома оставаться опасно. Мне нельзя возвращаться, пока я не узнаю, кто хотел меня убить. Но ты можешь никогда не узнать, — сказала Клэр. Зачем ты так говоришь? — оборвала ее Саманта. Если он не узнает… — она запнулась. Я буду совершенно беззащитен, — закончил я за нее. Может, сообщить в полицию? — предложила Клэр. Может, и сообщу.

Остаток вечера мы провели в раздумьях. Я не отчаивался. Из Суиндона поступили хорошие новости: легкие Джереми постепенно выходили из паралича. Он все еще не мог дышать сам, но за прошедшие сутки наступило существенное улучшение. В голосе дежурной сестры слышалась усталость. «Нельзя ли поговорить с Джереми?» — спросил я. «Сейчас узнаю. Нет, в реанимации это не разрешается. Попробуйте в воскресенье».

В пятницу я долго возился в ванной, сбривая жесткую щетину и выдергивая шелковые нитки, которыми сестра зашила разрывы на моем лице. Надо отдать ей справедливость, поработала она на славу — раны совершенно зажили, воспаление прошло, и, возможно, шрамов не останется. С синяками дело обстояло не так благополучно: они вылиняли в

зелено-желтый цвет, и два выбитых зуба, конечно, не выросли снова, но, в общем и целом, из зеркала на меня смотрело человеческое лицо, а не маска из фильма ужасов.

Саманта возвращение цивилизованного обличья восприняла с облегчением и настоятельно рекомендовала обратиться к ее зубному врачу.

Тебе нужны коронки, — сказала она. — И ты их получишь.

Тем же вечером мне действительно поставили коронки, правда, пока временные: фарфоровые

обещали сделать в ближайшее время.

Между двумя физиотерапевтическими сеансами я отправился в Базильдон, небольшой городок к северу от Лондона, где находилась известная британская фирма по производству фотобумаги. Я решил не звонить, а явиться туда лично: не так-то просто сказать человеку в лицо, что ничего не знаешь. Так и вышло.

В приемной мне вежливо ответили, что никогда не встречались с таким фотоматериалом, как пластик или калька. Нельзя ли взглянуть? Нет, я оставил их дома: не хотел, чтобы их изучали без предварительной проверки на светочувствительность. Могу ли я поговорить с кем-нибудь из мастеров?

Сложно, — ответили в приемной.

Я собрался уходить.

Возможно, мистер Кристофер сможет вам помочь, если он сейчас свободен, — удержал меня администратор.

Мистер Кристофер оказался девятнадцатилетним юнцом с вызывающей прической и красным от хронического насморка носом. Но выслушал он меня внимательно.

Ваш пластик и калька покрыты эмульсией? — спросил он. Вряд ли, не похоже. С чем я вас и поздравляю, — сказал мистер Кристофер, пожимая плечами. С чем вы меня поздравляете? Это вообще не фотография.