Лена вдруг сказала:

— Вот вырасту — и уеду отсюда… Куда-нибудь далеко-далеко… — Посмотрев на Раде, она предложила: — Поедем вместе, хочешь? На поезде прокатимся… — Глаза ее сияли, и Раде улыбнулся. — Ну как, поедем? — И, прежде чем он успел ответить, глядя вверх, в небо, выпалила: — Знаешь, мне иногда хочется завыть на луну!

Он расхохотался — впервые за этот день.

— Давай вместе повоем? — Вскочив, она протянула мальчику руку.

— Что это на тебя нашло? — спросил он, продолжая сидеть на земле. — Только собаки воют на луну.

— Ну и пусть. Я тоже буду! — И, приставив ладонь ко рту, она издала протяжный, скорбный вопль, похожий на завывание собаки.

— Ой, не надо, прошу тебя! — крикнул Раде, вскакивая.

Лена замолчала, снова села. Казалось, этот вой неизвестно почему ее успокоил.

— Знаешь, Раде, — тихо сказала девочка, когда он опустился на траву рядом с ней. — Иногда у меня бывает такое настроение, такое… Просто не знаю, куда деваться…

Больше они не разговаривали.

Утихомирившись, Лена смотрела в темнеющее вечернее небо. Откуда-то из дальних его глубин на нее глядели чьи-то глаза. Они были желтые, дерзкие — совсем как глаза Рыжего… Лена им улыбнулась. Потом попыталась отогнать видение, но оно вновь возвращалось. Глаза сверкали и манили, словно светлячки. Хотя нет, светлячки безобидны, а эти огоньки опасны — они жалят. "Ну и пусть жалят, — подумала девочка. — Ну и пусть…"

Она проводила Раде до самого дома. Расстались молча — кажется, в этот вечер они поняли друг друга, как никогда раньше.

В комнате было темно. Раде зажег лучину, затопил печь и испек картошку. Мать сидела на том же месте, где он ее оставил.

Когда картошка была готова, Раде позвал:

— Мама, идем ужинать.

Она смотрела перед собой отсутствующим взглядом. Малыш потянул ее за рукав. Раде отдал бы что угодно, лишь бы вывести ее из оцепенения. Лишь бы она стала такой, как прежде. И вообще — чтобы все стало как раньше.

— Поешь, мама, — попросил мальчик, видя, что она его не замечает, и снова дотронулся до ее руки.

— А, это ты, родной, — проговорила мать, приходя в себя.

— Я, мама, — ответил Раде, придвигая к ней картошку.

— Мы, кажется, поменялись местами, — медленно сказала мать, взяла в руки картофелину и принялась ее чистить.

Раде наблюдал за движениями ее рук. Как неживая. Он посмотрел на ее лишенное выражения лицо и содрогнулся. "Она как будто умерла!" — думал он в отчаянии.

— Вкусная картошка? — теребил он мать.

— Да, — ответила она, даже не взглянув на него.

Раде заплакал. Мать жевала картошку, отрешенно глядя в пространство, а он все плакал и плакал, пока не разразился рыданиями.

Словно вдруг очнувшись, мать перестала есть, прислушалась.

— Кто-то плачет? — спросила она, оглядываясь.

Раде и хотел бы остановиться, но не мог. Он вытирал слезы руками, размазывал их по лицу, а они вновь и вновь набегали на глаза.

— Это ты плачешь, Раде? — спросила мать внятно.

Взгляд ее прояснился, она долго смотрела на мальчика. Потом подошла, села рядом и начала вытирать ему слезы.

— Почему плачет мой малыш, мой Раде? — шептала мать, обняв его голову, прижав его к груди и нежно укачивая. — Почему плачет мой сыночек? — ласково повторяла она.

Его словно прорвало. Раде уже не плакал — он рыдал в голос, содрогаясь всем телом. Мальчику хотелось вырваться, убежать, спрятаться, но мать крепко держала его, не отпуская из своих сильных теплых объятий. Тихо покачиваясь, она баюкала Раде, как младенца, и равномерное покачивание постепенно его успокоило. Слезы иссякли, из груди все реже вырывались последние судорожные всхлипы, потом и они прекратились. Раде почувствовал, как исчезает, уходит неведомо куда накопившаяся за многие дни тяжесть.

Окончательно успокоившись, он заснул у матери на коленях.

С мешком за плечами Йоле спускался к мельнице.

Он ходил на мельницу и раньше — до войны с Райко, потом с соседями. Но теперь — впервые — шел один. Все уже запаслись мукой впрок — возили зерно на мельницу на лошадях. У них же лошади не было. Муки в доме не осталось ни горстки. Да и зерна у Йоле в мешке так мало, что и лошадь не нужна. Зерно заработали они с Раде, нанимаясь к односельчанам.

Йоле любил эти места — склоны гор, поросшие редкими деревьями, и реку с впадающими в нее многочисленными ручьями.

У них же наверху в жаркие дни вода совсем пропадала — пересыхали и пруды, и неглубокие колодцы. "Пожалуй, только с колодцем нам и повезло, — подумал Йоле. — У нас всегда есть вода, в любую жару".

Этот колодец вырыл отец — еще до болезни, от которой потом умер. Когда колодец был готов, соседи посмеивались: "На что тебе такой колодище, Милое?" В округе рыли только неглубокие колодцы.