Я сел к столу, не снимая куртки.

Жора наконец появился — в импортном костюме, без галстука. На улице было тепло, но он натянул толстый свитер.

— Можем идти, товарищ Хантов.

— Здесь поговорим.

— А я подумал, вы меня брать будете.

— Такая готовность с твоей стороны необычна.

— Потому что понял: ловчить перед вами — себе дороже.

— Хорошо, что ты это понял. Хоть ты здесь и хозяин, но приглашаю я: проходи, присаживайся.

— В таком случае — выпьем что-нибудь?

— Не сейчас.

Он сел, положив ногу на ногу, достал сигареты и взглядом спросил, можно ли закурить. Я, кивнув, вытащил свою трубку.

— Где ты был последние дни?

— Прогулялся на Солнечный берег.

— Это в октябре-то?

— Человек, который из тюрьмы вышел, и зимой туда поехать не откажется.

— Был там один?

— Один.

— Может, с девушкой все-таки?

— Зачем везти отсюда? Там всегда богатый выбор.

— Жора, ты вроде убедился, что с нами бесполезно юлить? Если я задаю подобные вопросы, значит, мы кое-что выяснили.

— Но что… почему?

— Где Данка Шанова?

— О ком вы это?!

Казалось, он искренне недоумевал.

— Да-а, в тюрьме у тебя бесспорно окрепло актерское мастерство, ничего не скажешь, — отметил я. — Однако не демонстрируй его передо мной, бога ради, мы хорошо друг друга знаем.

— Честно вам говорю: не имею понятия, о ком идет речь.

— О той, с которой ты на такси поехал в аэропорт.

— А, Данка! Так бы и говорили… Хотел переспать с ней, да кошка перебежала дорогу.

— Давно ты с ней знаком?

— Почти неделю.

— Она сперва согласилась с тобой поехать, а потом отказала, так?

— Ну да. Так получается.

— Сколько времени вы были вместе?

— Только сутки. Но ночью я ушел к себе в гостиницу.

— А она куда?

— Какой-то иностранец крутился возле нее еще с вечера, а утром я уже не увидел ни иностранца, ни ее.

— И ты — с разбитым сердцем, бедный! — решил вернуться в Софию?

— Как видите.

— Вижу. Но как же кошечки, которые в изобилии водятся на море?

— Я не говорю, что остался один, но мне-то хотелось побыть с Дашкой… Кукла она, вот кто.

— Рассказывала она тебе что-нибудь о смерти своей подруги? — спросил я.

— Я спрашивал, да она не хотела на эту тему…

— Ни слова не сказала?

— Ни слова.

Я встал.

— Не пришлось бы нам снова беседовать на эту тему?

— Я вам все сказал, товарищ Хантов.

— Нет. И самое главное: где Дашка?

— Что я ей — муж, надсмотрщик?!

Вот он, Жора Патлака тех времен, еще до тюрьмы. Он огрызался тогда, как волк, и мне казалось, что он вот-вот прыгнет на меня, оскалив зубы…

Сейчас он сидел, положив ногу на ногу, словно в кафе, и отвечал, щурясь сквозь дым сигареты. В голосе и взгляде была насмешка. Что это — самообладание человека, который ничем не нарушил закона? Или уверенность, что мне не по силам такой крепкий орешек. А может, его беззаботная поза скрывала пренебрежительное отношение к моему ведомству и к его представителям.

Я еще раз убедился: что тюрьма — это серьезный вуз. Весь вопрос только в том, кто и с какими оценками его заканчивает.

Я ничего не ответил Жоре. Не стоило ему возражать.

Мы вышли во двор. На скамейке, рядом с застекленным крыльцом сидела толстая женщина, держа на коленях сетку с хлебом и пакетом сахара. Это была мать Жоры, уборщица. В это утро она раньше, чем я предполагал, возвратилась с работы. Хорошо помню, как она пыталась выставить меня из своего дома — еще тогда, в первое мое посещение, когда я пришел, чтобы арестовать ее сына.

— Вот это кто, — сказала она. — Слышу, знакомый голос, а понять не могу, кто это Жору песочит.

— Доброе утро.

— Добрутро, товарищ начальник. Опять занялся моим сыном? Я уж объяснила участковому, что деньги не мои. Которые у меня есть, те на сберкнижке. Двор-то у нас старый, вокруг полно мусора, в мусоре крысы живут, вот, значит, крысы и притащили деньги откуда-то… Крысы — они такие, увидят что-нибудь пестрое, так в гнездо и тащат, совсем как сороки…

— Не пойму, о чем вы.

— Мама, не вмешивайся, — сказал Жора.

— Как это не вмешивайся? Он тебя обвиняет, а я, мать, — не вмешивайся? В чем вы его обвиняете? — приступила она ко мне.